— Может, хочешь побыть один?

— Нет, оставайся, ты мне нужна, Дженни.

Она кивнула, и мы долго сидели рядом, боясь шевельнуться. Потом пришла бабушка и принялась гладить. Рубахи лежали в большой корзине, которую Лонни захватил из прачечной по дороге с работы, Глажкой рубах бабушка зарабатывала немного денег, шедших в общий котел. Ей могло не понравиться, как мы с Дженни сидим, рука в руке, но она ничем этого не показала.

— Помнишь, когда Дэви был жив, вы вот так же сидели с ним у плиты? — сказала она Дженни.

Дженни кивнула и улыбнулась глухой старушке, потом повернулась ко мне:

— Знаешь, она права. Мы с Дэви, бывало, точно так сидели. Особенно если одного из нас или обоих до этого наказывали. Мы сидели рука в руке, уставясь перед собой. Лонни и тете Элен это действовало на нервы. Думаю, что мы именно к этому и стремились, хотели их позлить.

— Ты очень любила Дэви?

— Просто обожала. Он был старше меня, и мне казалось, что он всегда и во всем прав. Конечно, если не задевал меня. Иногда мы ссорились, правда, довольно редко, но случалось, даже дрались.

Потом мы оба смолкли. Я следил за тем, как бабушка снимала горячий утюг с плиты и медленно водила им взад и вперед по белым рукавам, тщательно утюжила манжеты. Дождь, упорствуя, все хлестал по окнам. Казалось, Лонни отсутствовал целую вечность; я не знал, что и думать. Может, произошла ошибка, вдруг судьба жестоко подшутила над нами и оказался еще один русоголовый мальчик из Чикаго, не расстающийся со старым банджо?

Мы ждали, томительно тянулись часы. В девять Дженни вспомнила, что мы не ужинали, она подогрела суп, и мы втроем немного поели. В десять они с бабушкой развесили рубашки — каждую на отдельную вешалку — в спальне Лонни: назавтра их сложат и отвезут в прачечную. Потом бабушка накинула на плечи шаль и кивнула Дженни:

— Пора, голубка. Дядя Лонни может задержаться. Тебе время ложиться.

Она подошла ко мне и, к полной моей неожиданности, нагнулась и поцеловала в лоб.

— Я молилась за твоего братишку с того самого дня, как ты здесь появился. И сегодня помолюсь за него.

А я еще думал, что она суровая и нелюдимая!

Когда они ушли, я принялся вышагивать из угла в угол, как маятник, останавливался у окна, вглядывался в темноту, потом возвращался к скамейке, где мы сидели вместе с Дженни. Меня знобило, но не от холода. Я все-таки подкинул угля в плиту и набросил одеяло на плечи. «Лишь бы снова не разболеться, — думал я. — Лонни и так хватает хлопот. Пора мне самому о себе позаботиться. Нельзя болеть — теперь мой черед выхаживать Джоя». Наконец к дому подъехала машина и остановилась почти вплотную к задней двери. Весь дрожа, я прилип к окну, стараясь хоть что-нибудь разглядеть в темноте. «Пожалуйста, ну пожалуйста», — твердил я вслух, а у самого зуб на зуб не попадал. Потом я услышал шаги Лонни на пороге и распахнул перед ним дверь. Он вошел, неся Джоя на руках.

— Джош, этот вот молодой человек утверждает, что знает тебя!

Голос у Лопни был веселый и радостный — не без причины! Он опустил Джоя в большое кресло и откинул одеяло. Я увидел высохшее тельце в теплой, чистой пижаме и белых шерстяных носках. Брата трудно было узнать. От Джоя остались только большие серые глаза и копна русых волос, падающих на лицо. Существуют неписаные правила, которым люди определенного возраста обязаны подчиняться. Пятнадцатилетнему парню нельзя взять десятилетнего братишку на руки, как это сделала бы мама; ему не пристало говорить вслух сокровенные вещи, нельзя открыто выражать любовь; нельзя признаваться в угрызениях совести. Правила отношения пятнадцатилетнего подростка к младшему брату всего этого не допускают. Джой должен это понимать. Он знает толк во всяких таких тонкостях.