Главы семейства не было дома, и нас встретила его жена, невысокая, с усталым лицом, в потертом халате и с грудным младенцем на руках.

Когда мы вышли из их квартиры, Крис вдохнула и глубоко выдохнула, пытаясь очистить легкие от липкой атмосферы их дома.

— Стан, она, кажется, так и не поняла, почему мы пришли. Фуу, аж покурить захотелось.

— И боюсь, никогда не поймет. Ее отец бил детей за любую провинность, ее муж бьет детей, в ее мире так и должно быть. Она не представляет, что кто-то может жить по-другому.

— Самое смешное, что представляет, но весьма отдаленно и точно не в России. Слышал, там телевизор работал? Я почти уверена, что это какой-то бразильский сериал, так вот, скорее всего, она думает, что семьи, где папы заботятся о своих детях, говорят им, что любят, разговаривают с ними о жизни, существуют лишь где-то там, за границей, в красивых фильмах и любовных романах. А в жизни все, как у них: полнейшая диктатура и оплеуха за любое неповиновение.

— Не хочешь взяться за них?

— Ни за что. Хотя детей жалко. Они ведь вырастут и продолжат эту цепочку: парни будут бить жен и детей, девочки найдут себе мужей-тиранов, но я даже не представляю, что я могу здесь поменять. Даже если я изобью папашу, он лишь внесет меня в список тех, кого он должен бояться, а жена и дети так и будут числиться в списке жертв.

— Пока не передумала?

Крис пожала плечами и села в машину. Раз уж у меня была возможность помотаться по адресам с личным водителем, я не стал ее упускать.

Во второй семье я уже бывал раньше и надеялся, что после ее посещения Крис передумает воплощать свои романтические идеи и сбежит. Это был классический пример затяжного алкоголизма в семье.

Подъезд в том доме словно бы готовил посетителей к погружению в бытовой ад: исписанные маркером, мелом и помадой стены, потолки в черных пятнах, из центра которых, словно черви, торчали изогнутые сожжённые останки спичек, крепкий запах мочи с оттенком кошатины, бурые кучи непонятного происхождения по углам, битое стекло и разорванные пакеты с мусором.

— Блин, они тут вообще не убираются? Как можно жить в такой грязи? — прошипела Крис, зажимая нос. Я лишь усмехнулся и потянул дверь квартиры.

— Разуваться не рекомендую, — сказал я, переступил через мужика, растянувшегося прямо на пороге, и включил фонарик.

Я даже не стал бы называть это квартирой. Полы были замызганы настолько, что сложно было сказать, а есть ли там хоть какое-то покрытие, на стенах местами еще виднелись клочки обоев, но взгляд останавливался не на них, а на грязно-бурых подтеках, напоминающих засохшую блевотину. Окна в комнатах были закрыты фанерой и разодранными картонными коробками, и лишь на кухне было светло, там подобные импровизированные ставни днем снимали и использовали в качестве стола.

— Тут что, живут дети? — прошептала Крис.

— Один. Мальчик, десять лет.

Внезапно что-то на кухне взревело так, словно газанул самосвал, доверху забитый кирпичами, Крис подпрыгнула и спряталась за мою спину:

— Что это, мать твою, такое? — проорала она мне в ухо.

— Это холодильник! — также крикнул я ей. — Он каждые полчаса так включается.

— Как соседи это терпят? Мои начинают долбить по батареям, если я миксер включу.

— А никак. Тут вызывай полицию — не вызывай, хозяевам все равно.

Под грохочущий рев холодильника мы прошли дальше и увидели мамашу, раскинувшуюся прямо на полу и мирно сопящую даже под эти звуки.

— А где мальчик?

— Не знаю, — проорал я, но в это время холодильник вдруг отключился, и мои слова прозвучали резко, словно набат.