|
Словом, разговор за тем ужином пошел серьезный, в какой-то момент перестали даже пить, заказывали чай, воду — речь шла о том, что народ берет на себя обязательства избрать Ельцина на царство еще на один срок. Понятно было, что стоить это будет не просто больших, а очень больших денег, но взамен президент должен был бы пойти на ряд уступок бизнесу — и в частности, вернуть отставленного тогда со всех постов Чубайса, сформировать правительство с учетом их предложений, и что-то еще — из области экономической, по-моему, по части разработки новых месторождений, привлечения иностранного капитала. Чубайс много говорил о том, что с выборами может справиться только серьезное западное агентство, и кого-то предлагал, то ли обещая переговорить, то ли уже договорившись. Потом — понятное дело — перешли к наболевшему. Заговорили о Коржакове и Сосковце, но здесь разговор как-то быстро сник, и видно было — боялись даже на расстоянии, за тысячи верст, на альпийских высотах — боялись.
— А ну как запишет кто, да доложит. — Ну, и такое вполне могло случиться. Словом, было уже очень поздно, я валилась с ног, а с Лемехом происходило что-то странное. Он как-то вдруг воспрянул. Возбудился. Ну, не в том смысле, не усмехайся. В нем вдруг проснулся оратор. Он явно хотел говорить. И даже не говорить — высказаться. И я поняла — понимаешь, каким-то шестым чувством, интуицией или уж не знаю чем, что я должна его сейчас выслушать. Должна. Иначе… Впрочем, что будет иначе, я не знала. И почему должна — тоже. Но — «собрала лицо», села на кровати, поджала ноги по-турецки, я всегда так делаю, когда слушаю что-то внимательно, и всем своим видом изобразила полную готовность. Некоторое время он ходил мимо меня молча, размышляя о чем-то, а может, решая, стоит ли о таком — со мною. Потом — решился. — Ты понимаешь, что сейчас происходит? — Ну, насколько я понимаю, вы собираетесь поддержать Ельцина, но на определенных условиях. — Да. А зачем нам это надо — ты можешь сформулировать? — Ну, то есть как зачем? Мы живем в России, там — наш бизнес, наши деньги, наши возможности. Стало быть — нам небезразлично, кто в Кремле. Потому что ты знаешь не хуже меня, времена меняются, а цари остаются, что бы кто бы ни писал в конституциях. Цари, понимаешь. Люди, так или иначе, наделенные огромной властью и огромным доверием народа. Да, да, я знаю про рейтинги и прочее, но все это — вообще, абстрактно, теоретически. А выйдет Ельцин в толпу — посмотри на лица людей. Сплошной восторг и умиление. И так всегда, со всеми царями. Вот нет его — клянут, желают всяческих напастей, практически ненавидят, и вот появился — сам, живой, из крови и плоти, — и все забыто — любовь и ликование. И прежде так было. Я читала воспоминания одной из царских фрейлин. Представляешь — канун революции, брожение умов, усадьбы горят, помещиков рубят топорами, газетенки поливают грязью царский дом, печатают пошлые, грязные пасквили. И в это время они, Романовы, собрались на богомолье в Саров. Тамбовский губернатор в ногах валяется — в губернии чуть ли не бунт. Большевистские — или какие там — агитаторы. И чуть ли не «Николашку на вилы». — И что? Я так увлеклась историей, что перестала обращать внимание на Лемеха, а он, оказывается, замер напротив меня и буквально ловил каждое слово. — Что? Что? — нетерпение его достигло, казалось, высшего предела, хотя — казалось бы, где Лемех с его интригами и где Романовское паломничество. — И ничего. Его окружили, как святого, люди ползли по земле, чтобы только коснуться следа его сапога. А когда семья погрузилась на пароход, чтобы плыть дальше, люди шли в воду, следом, только чтобы быть ближе. |
