– Что ты делаешь?

– Если рану щиплет, от этого должно стать легче. – Под взглядом расширенных глаз, чей цвет подчёркивал фиолетовый оттенок залёгших под ними теней, Ева макнула тряпицу обратно в миску. – Легче?

– Да, – после секундного колебания нехотя признал тот.

– Тогда не дёргайся.

На сей раз Герберт сидел смирно. И пока Ева обрабатывала рану, и пока старательно дула на неё, радуясь, что в немёртвом состоянии голова от этого ни капельки не кружится.

– Мне сестра всегда так делала, когда я коленки разбивала, – зачем то пояснила она, в очередной раз окунув тряпицу в целебный раствор. – А тебе что, никогда не…

Осознав, что лезет на запретную территорию, она запнулась. Отжав тряпицу, вновь коснулась ею щеки Герберта – тот устремил отстранённый взгляд прямо перед собой.

– Госпоже и господину Рейоль не пристало лично обрабатывать раны сына, – неожиданно тихо сказал он. – А слугам не пристало нянчиться с отпрысками великих домов, словно с собственными низкорождёнными детишками. – Когда её пальцы замерли в сочувствующей растерянности, некромант слегка отстранился. – Хватит. Будет тебе книга. Завтра.

– Спасибо. – Убедившись, что порез и правда стал уже и бледнее, Ева посмотрела на его замотанные ладони. – А руки как? Тоже надо лечить?

– Это уж я как нибудь сам.

– Не говори глупостей. – Отложив тряпицу, Ева сердито взяла его пальцы в свои. Дёрнула за конец банта, которым завязывался бинт. – В конце концов, я твой зомби слуга. Вот и служу чем могу.

Понять бы ещё зачем,  думала она, слой за слоем разматывая повязки и надеясь, что слова прозвучали достаточно колко. Хлопочу над человеком, который меня ни в грош не ставит. Хотя нет, в грош, может, и ставит – именно в него.

…ладно. Они же как никак заодно. И Евино самочувствие напрямую зависит от его самочувствия. И вовсе её не впечатлило его сегодняшнее преображение в ангела смерти, доказавшее, что самомнение некроманта раздуто не на ровном месте. И вовсе ей не жалко мальчика, привыкшего зализывать раны в одиночестве.

Мальчика, которому никто и никогда не дул на разбитые коленки.

– А почему ты не можешь залечить их магией? – Левой рукой держа его ладонь, правой Ева обрабатывала порез, алой чертой пересекший паутину старых шрамов.

– Некромант не может исцелять раны, которые нанёс себе для сотворения ритуалов, – сказал Герберт нехотя. – Эта кровь – плата Жнецу за использование сил, дарованных им. Иначе плата не была бы настоящей.

Его пальцы оказались длиннее её собственных на целую фалангу. Впрочем, у Евы пальчики были почти миниатюрные. Мама когда то говорила, что для музыканта они слишком маленькие, но длину Ева компенсировала хорошей растяжкой – и не раз видела, как стремительно порхают по струнам и клавишам даже самые короткопалые и пухлые ручки.

– А щека?

– Стихийное оружие – мерзкая штука. Раны от него магия исцеляет куда хуже обычных. Лучше снадобья. – Он поморщился; Ева немедленно подула на изрезанную ладонь. – Я нашёл его. Маячок, благодаря которому нас выследили. На мне.

– Ты же говорил, все маячки разрушаются по возвращении в замок, – саркастично напомнила девушка, присев на край стола. Стоять ей надоело, а устраиваться на узкой ручке кожаного кресла, где сидел Герберт, она сочла более фамильярным и менее удобным; к тому же так тянуться к другой руке некроманта, когда она закончит с этой, будет проще. – И ты бы его заметил.

– Новые чары. Раньше я с такими не сталкивался. Магическая наука не стоит на месте. – Если Герберт и ужаснулся тому, что Ева посмела использовать его рабочий стол в неожиданном качестве, то ничем этого не проявил.