– А что?

– Так, ничего.

– Хороший конь. Это я у Катерины Ивановны взял.

– У Кожуховой?

– Да.

– Купил?

– Н… нет, так… пока взял.

Зарницын вышел, и через несколько минут по двору послышался легкий топот его быстрой арабской лошади.

– Что это он за странности делает сегодня? – спросила Женни.

– Он женится, – спокойно отвечал доктор.

– Как женится?

– Да вы разве не видите? Посмотрите, он скоро женится на Кожуховой.

– На Кожуховой! – переспросила, расширив удивленные глаза, Женни. – Этого не может быть, доктор.

– Ну, вот увидите: она его недаром выпускает на своей лошади. А то где ж ему землю-то пахать.

– Ей сорок лет.

– Потому-то она и женит его на себе.

– Любви все возрасты послушны, – проговорил Помада.

Женни и Лиза иронически улыбнулись, но эти улыбки нимало не относились к словам Помады.

«Экая все мразь!» – подумала, закусив губы, Лиза и гораздо ласковее взглянула на Розанова, который при всей своей распущенности все-таки более всех подходил, в ее понятиях, к человеку. В его натуре сохранилось много простоты, искренности, задушевности, бесхитростности и в то же время живой русской сметки, которую он сам называл мошенническою философиею. Правда, у него не было недостатка в некоторой резкости, доходящей иногда до nec plus ultra,[17 - Крайности (лат.).] но о бок с этим у него порою шла нежнейшая деликатность. Он был неуступчив и неспособен обидеть первый никого. Вязмитинов давно не нравился Лизе. Она не знала о нем ничего дурного, но во всех его движениях, в его сосредоточенности и сдержанности для нее было что-то неприятное. Она говорила себе, что никто никогда не узнает, чту этот человек когда сделает. Глядя теперь на покрывавшееся пятнами лицо доктора, ей стало жаль его, едва ли не так же нежно жаль, как жалела его Женни, и докторше нельзя было бы посоветовать заговорить в эти минуты с Лизою.

– Где эта лодка, на которой ездили? – спросила Лиза.

– Тут у берега, – отвечал доктор.

– Я хотела бы проехаться. Вы умеете гресть?

– Умею.

– И я умею, – вызвался Помада.

Лиза встала и пошла к двери. За нею вышли доктор и Помада.

У самого берега Лиза остановилась и, обратись к кандидату, сказала:

– Ах, Юстин Феликсович, вернитесь, пожалуйста, попросите мне у Женни большой платок, – сыро что-то на воде.

Помада пустился бегом в калитку, а Лиза, вспрыгнув в лодку, сказала:

– Гребите.

– А Помада?

– Гребите, – отвечала Лиза.

Доктор ударил веслами, и лодочка быстро понеслась по течению, беспрестанно шурша выпуклыми бортами о прибрежный тростник извилистой Саванки.

– Гу-гу-гу-у-ой-иой-иой! – далеко уже за лодкою простонал овражный пугач, а лодка все неслась по течению, и тишина окружающей ее ночи не нарушалась ни одним звуком, кроме мерных ударов весел и тонкого серебряного плеска от падающих вслед за ударом брызгов.