– Да, теперь Розанова поневоле вспомнишь.

– Его всегда вспомнишь, не только теперь. Вы давно не получали от него известия?

– Давно. Я всего только два письма имел от него из Москвы; одно вскоре после его отъезда, так в конце сентября, а другое в октябре; он на мое имя выслал дочери какие-то безделушки.

– А вы ему давно писали?

– Тоже давно.

– Зачем же вы не пишете?

– Да о чем писать-то, Евгения Петровна?

Разговор на несколько минут прекратился.

– Я тоже давно не имею о нем никакого известия: Лиза и о себе почти ничего не пишет.

– Что она в самом деле там делает? Ведь наверное же доктор у них бывает.

– Бог их знает. Я знаю только одно, что мне очень жаль Лизу.

– И кто бы мог думать?.. – проговорила про себя Женни после некоторой паузы. – Кто бы мог думать, что все пойдет так как-то… Странно как идет нынче жизнь!

– Каждому, Евгения Петровна, его жизнь кажется и странною и трудною.

– Ну, нет. Все говорят, что нынче как-то все пошло скорее, что ли, или тревожнее.

– Старым людям всегда представляется, что в их время все было как-то умнее и лучше. Конечно, у всякого времени свои стремления и свои заботы: климат, и тот меняется. Но только во всем, что произошло около нас с тех пор, как вы дома, я не вижу ничего, что было бы из ряда вон. Зарницын женился на Кожуховой – это дело самое обыкновенное. Муж ее умер, она стала увядать, история с князем стала ей надоедать, а Зарницын молод, хорош, говорить умеет, отчего ж ей было не женить его на себе? Бахаревы уехали в Москву, да отчего ж им было и не ехать туда, имея деньги и дочерей невест? Розанов уехал потому, что тут уж его совсем дошли.

– То-то все и странно. Зарницын все толковал о свободе действий, о труде и женился так, как-то…

– Не беспокойтесь о нем: он очень счастлив и либерал еще более, чем когда-нибудь. Что ж ему? Кожухова еще и теперь очень мила, деньги есть, везде приняты. Бахаревы…

– Я о них не говорю, – осторожно предупредила Женни.

– Ну, а доктору нельзя было оставаться.

– Отчего же нельзя? разве, думаете, ему там лучше?

– Конечно, в этом не может быть никакого сомнения. Тут было все: и недостатки, и необходимость пользоваться источниками доходов, которые ему всегда были гадки, и вражда вне дома, и вражда в доме: ведь это каторга! Я не знаю, как он до сих пор терпел.

– Странная его барыня, – проговорила Женни.

– Да-с, это звездочка! Сколько она скандалов наделала, боже ты мой! То убежит к отцу, то к сестре; перевозит да переносит по городу свои вещи. То расходится, то сходится. Люди, которым Розанов сапог бы своих не дал чистить, вон, например, как Саренке, благодаря ей хозяйничали в его домашней жизни, давали советы, читали ему нотации. Разве это можно вынести?

– Да что, она не любит, что ли?

– А бог ее ведает! Ее никак разобрать нельзя. Ее ведь если расспросить по совести, так она и сама не знает, из-за чего у нее сыр-бор горит.

– Не хотят уступить друг другу. Ему бы уж поравнодушней смотреть на нее, что ли?

– Да ведь нельзя же, Евгения Петровна, чтоб он одобрял ее чудотворства.