Пастор твердо, насколько ему позволяли раненые ноги, подошел и стал у столба.

– Вы имеете предсмертную просьбу? – спросил пастора капрал.

– Имею.

– Что вы хотите?

– Чтоб мне не завязывали рук и глаз и чтоб меня расстреляли на той стороне озера: я хочу лежать ближе к Рютли.

Капрал передал просьбу sous-lieutenant'y и через минуту сообщил осужденному, что первая половина его просьбы будет исполнена, а на Рютли он может смотреть отсюда.

Пастор взглянул на блестящую, алмазную митру горы, сжал ручонку сына и, опершись другою рукою о плечо гренадера, спокойно стал у столба над выкопанною у него ямою.

– Подвяжите меня только под плечи: этого совершенно довольно, – сказал он капралу.

Просьбу его исполнили.

– Теперь хорошо, – сказал пастор, поддерживаемый веревкой. – Теперь подайте мне сына.

Ему подали ребенка.

Пастор взял сына на руки, прижал его к своей груди и, обернув дитя задом к выступившим из полувзвода вперед десяти гренадерам, сказал:

– Смотри, Ульрих, на Рютли. Ты видишь, вон она там, наша гордая Рютли, вон там – за этою белою горою.

Там, в той долине, давно-давно, сошлись наши рыбаки и поклялись умереть за свободу…

До ушей пастора долетел неистовый вопль.

Он ждал выстрела, но не этих раздирающих звуков знакомого голоса.

Пастор боялся, что ребенок также вслушается в этот голос и заплачет. Пастор этого очень боялся и, чтобы отвлечь детское внимание от материнских стонов, говорил:

– Они поклялись умереть за то… чтобы по чистой Рютли не ходили подлые ноги имперских фогтов.

– Пали! – послышался пастору сердитый крик sous-lieutenant'a.

– Смотри на Рютли, – шепнул сыну пастор. Дитя было спокойно, но выстрела не раздавалось. «Боже, подкрепи меня!» – молился в душе пастор. А в четырнадцати шагах перед ним происходила другая драма.

– Мы не будем стрелять в ребенка: эта женщина – француженка. Мы не будем убивать французское дитя! – вполголоса произнесли плохо державшие дисциплину солдаты консульской республики.

– Что это! бунт! – крикнул sous-lieutenant и, толкнув замершую у его ног женщину, громко крикнул то самое «пали», которое заставило пастора указать сыну в последний раз на Рютли.

Солдаты молча опустили к ноге заряженные ружья.

– Der Teufel![23 - Черт! (нем.).] – произнес страсбургский sous-lieutenant и велел взять ребенка.

– Прощай! – сказал пастор, отдавая капралу сына. – Будь честен и люби мать.

Через пять минут в деревне всем послышалось, как будто на стол их была брошена горсть орехов, и тот же звук, хотя гораздо слабее, пронесся по озеру и тихо отозвался стонущим эхом на Рютли.

Пастора Губерта Райнера не стало.

Его жена пришла в себя, когда все уже было кончено.

Увидев маленького Райнера в живых, она думала, что видит привидение: она ничего не слыхала после сердитого крика: «пали».

Вдова Райнера покинула прелестную Рютли и переехала с сыном из Швица в Женеву. Здесь, отказывая себе в самом необходимом, она старалась дать Ульриху Райнеру возможно лучшее воспитание.