А судя по портрету, надо полагать, что маркиза не обидела Бычкова, сравнивая его с Маратом. В зверском сорокалетнем лице Марата не было по крайней мере низкой чванливости и преступного легкомыслия, лежавших между всякой всячины на лице Бычкова.

– И они это напечатали? – спрашивал Бычков рассказывавшего ему что-то Арапова.

– Как же: я хочу вздуть их, вздуть.

– Подлецы!

– Они там этак фигурничают, «с точки зрения справедливости», да то, да другое, а все-таки не честно об этом говорить.

– Разумеется; вы напишите, что это подло, растолкуйте им, что смертная казнь должна быть, но она должна быть только в странах республиканских…

– Батюшка! батюшка мой, пожалуйте-ка сюда! – говорил Арапов, подзывая к себе Сахарова. – Что ж это у вас печатается?

– Отстаньте, бога ради, ничего я этого не знаю, – отвечал, смеясь, кантонист, пущенный для пропитания родителей.

– Как не знаете?

– Так, не знаю: «мы люди скромные, не строим баррикад и преспокойнейше гнием в своем болоте».

– Да гадости копаете?

– Да гадости копаем, – отвечал так же шутливо кантонист. – Нет, вот вам, Бычков, спасибо: пробрали вы нас. Я сейчас узнал по статейке, что это ваша. Терпеть не могу этого белого либерализма: то есть черт знает, что за гадость.

– Они всё говорить будут, когда нужно дело. Вон в Петербурге уж делают.

– Что ж, что там делают? – впился Сахаров.

– Помилуйте, там уж аресты идут. Неделю назад, говорят, двадцать человек в одну ночь арестовали.

К товарищам подошел высокий благообразный юноша лет двадцати двух.

– Вон, Персиянцев, людей уж арестовывают десятками: видно, идет дело.

– Ах, когда бы, когда бы дело какое-нибудь! – тоскливо проговорил Персиянцев, смотря своими чистыми, но тоскливо скучающими детскими глазами.

– Мой милый! мой милый! – звала кантониста маркиза: – вы там с ними не очень сближайтесь: вы еще доверчивы, они вас увлекут.

– Да-с, увлечем, – ответил, глядя исподлобья, Арапов.

– Любви никакой нет-с, это иллюзия и только, – гортанил Пархоменко, выпячивая колени к платью Мареички.

– Как нет любви? Как нет любви? – вскипела маркиза. – Гггааа! это их петербургский материализм: радуйтесь. Вы материалист? Вы материалист? – пристала она к Пархоменке.

Пархоменко сробел и сказал, что он не материалист.

– Я только против брака. Я рассуждаю по разуму, – говорил он, стараясь поправиться от конфуза.

– Ну и что ж такое? Ну и что ж такое вы рассуждаете против брака? – взъелась на него опять маркиза.

– Что брака не должно быть в наше время.

– А что ж должно быть? Разврат?

– Гм!.. что вы еще называете развратом, – надо знать…

– А я называю развратом вот этакую пошлую болтовню при молодой женщине, которая только что вышла замуж и, следовательно, уважает брак.

Пархоменко заковыривал все глубже глаз и, видя, что к нему подходят Бычков и Арапов, воодушевлялся.