– Сделайте милость, Сергей Сергеевич, выхлопочите мне хоть рублей бы так с восемь или десять: очень нужно, ей-богу, очень нужно. Настасья больна, и гроша нет.

– Да что вы с ней не развяжетесь? – шутливо и язвительно замечал Сахаров.

Завулонов кряхтел и уверял, что непременно развяжется, только бы деньжонок.

– Вон просил этого буланого, – говорил он, указывая на Белоярцева, – так что ж, разве он скажет за кого слово: ад холодный.

Персиянцев вздыхал около Райнера и, смотря на него скучающими, детскими глазками, говорил:

– Ах, боже мой, боже мой! хоть бы какое-нибудь дело.

Райнер молча слушал спор маркизы с Бычковым и дослушал его как раз до тех пор, пока маркиза стала спрашивать:

– Так, по вашему, и Робеспьер в самом деле был хороший человек?

– Робеспьер дурак.

– Насилу-то!

– Он даже, подлец, не умел резать в то время, когда надо было все вырезать до конца.

– Марат, значит, лучше?

– Еще бы! Не будь этой мерзавки, он бы спас человечество.

– Это кого же, кого назвали мерзавкой?

– Корде. Не угодно ли вам и меня выгнать вон!

– Нет, зачем же; вы еще зарежете, – пошутила маркиза.

– Да я и так зарежу.

– И нас всех зарежете?

– Еще бы! Всех.

Картина, действительно, выходила живенькая и характерная: Бычков сидит, точно лупоглазый ночной филин, а около него стрекочут и каркают денные вороны.

– Гаа! гаа! гаа! – каркают все встревоженные феи, а он сидит, да словно и в самом деле думает: «дайте-ка вот еще понадвинет потемнее, так я вас перещелкаю».

– Общество краснеет! краснеет общество! – восклицала маркиза, отбирая от всех показание, кто красный, кто белый.

Искренно ответили только Арапов и Бычков, назвавшие себя прямо красными. Остальные, даже не исключая Райнера, играли словами и выходили какими-то пестрыми. Неприкосновенную белизну сохранили одни феи, да еще Брюхачев с Белоярцевым не солгали. Первый ничего не ответил и целовал женину руку, а Белоярцев сказал, что он в жизни понимает только одно прекрасное и никогда не будет принадлежать ни к какой партии.

Впрочем, Белоярцев тем и отличался, что никогда не вмешивался ни в какой разговор, ни в какой серьезный спор, вечно отходя от них своим художественным направлением. Он с мужчинами или сквернословил, или пел, и только иногда развязывал язык с женщинами да и то там, где над его словами не предвиделось серьезного контроля.

– Да, я и забыла, что вы поэт и художник, – отозвалась маркиза.

Час был поздний, и стали прощаться. Кажется, уж не из чего бы начаться новым спорам, но маркиза в два слова дошла с Бычковым до того, что вместо прощанья Бычков кричал:

– Да уж не жирондисты с Чистых Прудов что-нибудь сделают.

– И не монтаньяры со Вшивой Горки, – отвечала в экстазе маркиза.

– Да уж не жирондисты.

– Да уж и не монтаньяры.

– И не жирондисты.