Твои дети, мои братия,

         Продаше мя во ину землю.

         Исчезнуша мои слезы

         О моем с тобой разлучении.

К двум плачущим старикам присоединилось еще несколько, а Финогешка взывал и выплакивал:

         Земле! Земле, возопившая

         За Авеля ко господу!

         Возопий ныне к Иакову,

         Отцу моему Израилю.

         Видех я гроб моей матере

         Рахили, начал плач многий:

         Отверзи гроб, моя мати,

         Прими к себе чадо свое

         Любимое, во иную землю

         Ведомое погаными.

         Приими, мати, лишеннаго,

         От отца моего разлученнаго…

И рыдал, и рыдал приказчик Финогешка, тянучи долгий плач Иосифа, рассказывая по порядку, как:

         Злая жена Пантеферия

         Прельстить его умыслила.

         Дерзни на мя, Иосифе,

         Иди ко мне, преспи со мной.

         Держит крепко Иосифа,

         Влечет к себе во ложницу…

и как Иаков:

         Возопи с плачем и рыданием

         И с горьким воздыханием:

         Сия риза моего сына,

         Козья несет от нее псина.

         Почто не съел меня той зверь,

         Токмо бы ты был, сыне, цел.

Розанов не заметил, как понемножку, один за другим, все стали подтягивать певцу и гнусящим хором доканчивали плачевный стих.

– Смотрите, смотрите, Илья Артамонович-то тоже плачет, – шепнул Розанову умилившийся духом Андриян Николаев. – Это они всегда, про сына вспомнят и заплачут. Сын у них Матвей с француженкой закороводился и пропал.

– Где же он?

– Бог его знает. Был в Петербурге, говорят, а теперь совсем пропал. Приезжал с нею как-то в Москву, да Илья Артамонович их на глаза не приняли. Совестно, знаете, против своих, что с французинкой, – и не приняли. Крепкий народ и опять дикий в рассуждении любви, – дикий, суровый нрав у стариков.

Внимательно смотрел Розанов на этих стариков, из которых в каждом сидел семейный тиран, способный прогнать свое дитя за своеволие сердца, и в каждом рыдал Израиль «о своем с сыном разлучении».

«Экая порода задалась! – думал Розанов, рассматривая начинавших расходиться гостей. – Пробей ее вот чем хочешь! Кремни, что называется, ни крестом, ни пестом их не проймешь».

– Идемте? – спросил Лобачевский, подойдя к Розанову.