– Тебе же, няня, поставлена постель в особой комнате, – заметила Лиза.

– А поставлена, пусть там и стоит.

– Где же ты тут будешь спать?

– А вот где стою, тут и лягу. Пора спать, матушка, – отнеслась она к Анне Львовне, расстилая тюфячок поперек двери.

– И охота вам, няня, здесь валяться.

– Охота, друг ты мой, охота. Боюсь одна спать в комнате. Непривычна к особым покоям.

Няня, проводив Ступину, затворила за нею дверь, не запиравшуюся на ключ, и легла на тюфячок, постланный поперек порога. Лиза читала в постели. По коридору два раза раздались шаги пробежавшей горничной, и в доме все стихло. Ночь стояла бурная. Ветер со взморья рвал и сердито гудел в трубах.

– Разбойники, – тихо, как бы во сне, проговорила няня.

– Так их и папенька покойный, отпуская свою душечку честную, назвал разбойниками, – прошептала она еще через несколько минут.

– Господи! Господи, за что только я-то на старости лет гублю свою душу в этом вертепе анафемском, – начала она втретьи.

Лиза молча читала, не обращая никакого внимания на эти монологи.

– Сударыня! – воскликнула, наконец, старуха.

– Ну, – отозвалась Лиза.

– Я завтра рано уйду.

– Иди.

– Пойду к Евгении Петровне.

– Иди, иди, пожалуйста.

– Хоть посмотрю, как добрые люди на свете живут.

Лиза опять промолчала.

– А мой вот тебе сказ, – начала няня, – срам нам так жить. Что это?

– Что? – спросила Лиза.

– Это… распутные люди так живут.

Лиза вспыхнула.

– Где ты живешь? ну где? где? Этак разве девушки добрые живут? Ты со вставанья с голой шеей пройдешь, а на тебя двадцать человек смотреть будут.

– Оставь, няня, – серьезно произнесла Лиза.

– Не оставлю, не оставлю; пока я здесь, через кости мои старые разве кто перейдет. Лопнет мое терпенье, тогда что хочешь, то и твори. – Срамница!

Лизой овладело совершенное бешенство.

– Ты просто глупа, – сказала она резко Абрамовне.

– Глупа, мать моя, глупа, – повторила старуха, никогда не слыхавшая такого слова.

– Не глупа, а просто дура, набитая, старая дура, – повторила еще злее Лиза и, дунув на свечку, завернулась с головою в одеяло.

Обе женщины молчали, и обеим им было очень тяжело; но няня не умилялась над Лизой и не слыхала горьких слез, которыми до бела света проплакала под своим одеялом со всеми и со всем расходящаяся девушка.

Не спал в этом доме еще Белоярцев. Он проходил по своей комнате целую ночь в сильной тревоге. То он брал в руки один готовый слепок, то другой, потом опять он бросал их и тоже только перед утром совсем одетый упал на диван, не зная, как вести себя завтра.

«Черт меня дернул заварить всю эту кашу и взять на себя такую обузу, особенно еще и с этим чертенком в придачу», – думал он, стараясь заснуть и позабыть неприятности своего генеральского поста.