Почти всегда в квартире Каушика телевизор показывал международные новости, и Каушик время от времени машинально поглядывал на экран. Его работа целиком зависела от настоящего или от того, что еще должно было произойти, — какой разительный контраст с ее научной работой по восстановлению, иногда настоящему воскрешению текстов, рассказывающих о событиях и людях, от которых часто в самом прямом смысле не осталось и следа. Хема теперь ясно видела разницу, наложенную их профессиями на их сознание, — в отличие от Каушика она всю жизнь прожила в своем замкнутом, уютном мире, защищенном от жизненных невзгод. Однажды Каушик показал ей свой персональный сайт. Он оставил ее смотреть выложенные на сайте фотографии, а сам пошел купить им еды на ужин. Хема завернулась в простыню и уселась на кровати поджав ноги, положив тихо гудящий ноутбук себе на колени.

     Сделанные им фотографии, запечатлевшие людские страдания, горе и смерть, расстроили ее. Автобусы, искореженные взрывами, искаженные ненавистью лица подростков, бросающих камни, окровавленные тела на носилках — об этих происшествиях передавали в новостях, но она никогда не думала о них. Теперь Хема поняла, что его работа еще и опасна. Каушик рассказал ей о фотожурналисте, который недавно погиб на задании, и том случае в секторе Газа, когда израильский солдат разбил его фотоаппарат о его же собственную голову. И Хема втайне порадовалась, как, наверное, порадовалась бы и его мама, что Каушик вскоре перейдет на другую, более спокойную работу, что теперь большую часть времени он будет проводить в офисе. Так, по крайней мере, он сможет уберечься от беды.

     Она продолжала листать страницы сайта — пыльные деревни, безлюдные улицы, базары и витрины маленьких лавок, скучные, бесплодные пейзажи, снимки местных жителей. Вот старик сидит под деревом, очищая апельсин, а вот несколько молодых женщин, закинув головы, смеются чьей-то шутке. Вот маленькая девочка, наполовину высунувшись из-за тяжелых железных ворот, несмело улыбается щербатым ртом. Постепенно Хеме стало казаться, что она лучше понимает Каушика — его умение устанавливать мгновенный контакт с незнакомцами, но неумение поддерживать длительные отношения, его навязчивую потребность время от времени полностью менять окружающую его действительность, исчезать, растворяться. Она оглянулась на комнату: там почти не было его личных вещей: все было взято напрокат, и мебель, и даже, наверное, постельное белье. В углу стояла упакованная сумка с его камерой и штативами, а паспорт он всегда носил с собой. На стенах тоже ничего не висело, кроме детальной карты Западного берега. Да, печально подумала Хема, даже если она бы не была помолвлена с Навином, даже если она встретила бы Каушика в Риме, будучи совершенно свободной, это ничего бы не изменило. У них не было будущего, она чувствовала это. Наверняка до нее он встречался с множеством женщин, и она — очередная страница в книге его жизни, которую он вскоре перевернет. С этим ничего не поделаешь, и не надо расстраиваться. Она тоже готова к коренным изменениям и больше ни за что на свете не будет зависеть от мужских желаний и капризов, не будет надеяться изменить то, что изменению не подлежит. По крайней мере, Джулиан научил ее этому. Что же, спасибо и на том, как говорится.

     В замке повернулся ключ, и Каушик вошел в комнату. Он поставил пакеты с едой на стол, повесил куртку на крючок и начал разматывать тонкий красный шарф, повязанный на шее. Впервые он потерял свою обычную самоуверенность, показался ей немного оробевшим, даже не поцеловал ее первым делом, как всегда.

     — Ну как?

     — Они просто потрясающие! — искренне сказала Хема.

     — Да? Ты правда так считаешь? Спасибо, только жаль, что они не слишком хорошо кормят.