– Я не могу взять твою медаль, – ласково сказала она ему. – Храни и носи ее, она защитит тебя. А вот цветы я возьму, отдам их Святой Екатерине.

«Я точно знаю, какое благословение мне надо, подумала Блю. – Хочу встретить мужчину, оторый заглянул бы в мое сердце, как этот малыш».

Она открыла глаза. Стояли предрассветные сумерки. Почему не зазвонил будильник? Опять проспала? Опоздает! Опять опоздает на работу!

– А!.. – Но как только Мэри Фрэнсис попыталась сесть, что-то сильно дернуло ее назад на кровать. Голова упала на подушку, Мэри Фрэнсис застонала. Рука, потерянная рука! Тупая ноющая боль от запястья до плеча подсказала ей, что рука цела, но пошевелить ею она не в состоянии, потому что та к чему-то привязана.

Раздался скрежет, будто работали старой пилой.

– Ты прикована наручниками к кровати.

– Что? – Мэри Фрэнсис хотела вскочить, но опять, упала на подушку, вскрикнув от боли.

– Будешь так прыгать – вывернешь сустав.

Мужской голос звучал насмешливо. Она посмотрела в ту сторону, откуда он доносился, и увидела темный силуэт мужчины, четко вырисовывающийся в дверном поеме, ведущем на террасу.

– Наручниками? – голос ее отозвался зловещим эхом. Теперь она почувствовала, как металлическое кольцо впивается ей в запястье. Она хотела спросить зачем, но внезапно все случившееся нахлынуло на нее. Она вспомнила, кто этот мужчина, где она и что он с ней сделал.

Он заклеймил ее раскаленным железом. На груди!

Сжег ее плоть! Она кричала. Кричала от дикой боли, запаха паленой кожи, а потом провалилась в черноту.

Мэри Фрэнсис нагнула голову, чтобы рассмотреть рану на груди; наручники вызывающе заскрипели. Свет был еще очень слабый, но она поняла, что рубашка которую он рассек, на ней, как и медальон на шее. Правая рука была свободна, и она смогла ощупать себя, ничего похожего на рану от ожога не обнаружила. Сердце ее билось так, что, казалось, вот-вот вырвется из груди. Она продолжала лихорадочно ощупывать кожу, но никаких повреждений не было.

– Что ты делаешь?

Она не ответила, и комната внезапно осветилась.

Затем громко заскрипели половицы, предупреждая, что он направляется к ней.

– Так это правда? – спросил он. Ты дейсвительно собиралась стать монахиней? Кажется, монастыря Святой Гертруды, не так ли?

– Откуда вы знаете? – Она наклонила голову, чтобы свет, от светильника над головой не бил в глаза, но укрыться от его голоса была не в силах. Голос бы грудной и певучий, и когда хозяин его умолкал, он казалось, продолжал звучать еще какое-то время, слов но эхо. В голосе ей послышались отзвуки боли, он не был таким мертвенно-ледяным, как его взгляд.

– Ты сама мне сказала, – ответил он. – А еще сказала, что тебя зовут Мэри Фрэнсис Мерфи и что ты считаешь меня виновным в гибели твоей сестры.

Она мгновенно вспомнила:

– «Сыворотка правды»! Я никогда не прощу вам этого.

Он понял, что она имела в виду, – он принудил ее нарушить собственный этнический кодекс и рассказать ему то, что по своей воле она бы никогда ни под какой пыткой не рассказала. Его ледяной взгляд немного смягчился.

– Неужели ты полагала, что я заставил тебя заговорить пыткой?

– Но вы это сделали. – Она прикоснулась к груди, будто желая предъявить доказательство своих слов, и поняла, что раны нет. Кожа была чистой и гладкой, как у младенца. В день крещения. Он не заклеймил ее. Наверное, это был сон. Она осмотрела свободное запястье в поисках следов от кожаных креплений, но ничего не нашла.

– Это действие препарата, – сказал он.