Пациент начал постанывать, на лица людей в золотых мантиях я даже не хотел смотреть, скорее всего увижу только неприязнь и злорадство, мне это ничем не поможет. Я как мог вливал в рану всё, что у меня есть без остатка, не задумываясь, что со мной будет потом.

— Остановитесь, Склифосовский! — прямо над ухом резко прозвучал голос самого Обухова. — Вы же сейчас сами тут на пол ляжете! Уберите руку, я посмотрю.

Я глубоко вздохнул, вытер пот со лба и убрал руку с раны. Твою же мать! Кровотечение остановилось, рана чистая и только начальные грануляции говорили, что процесс заживления в самом зачатке. Подбежал отец и тоже взглянул на результаты моих действий, увидел, что я пошатнулся и подхватил за плечи.

— Не расстраивайся, Саша, ты просто переволновался, — тихо сказал он мне на ухо, потом продолжил громче, обращаясь к Обухову, — я вас очень прошу, дайте ему ещё один шанс! Парень находится под таким давлением, у него просто нервы не выдержали, ещё вчера у него получалось значительно лучше!

— Нет, Пётр Емельянович, здесь уже и так всё ясно, талант не пропьёшь. Ваш сын утратил дар, и мы вынуждены отстранить его от практики лекаря. Вы можете оставить его при себе в роли помощника или знахаря, всё при деле будет.

— А если дар вернётся, и он сможет это доказать?

— Вот тогда и поговорим. Обратитесь с прошением в письменном виде, мы соберём заседание коллегии и выдадим такое разрешение снова, если он сможет доказать свою состоятельность. Так что надежду на второй шанс у него никто не отнимает, а сейчас вопрос закрыт, ожидайте письменного вердикта в коридоре.

— Пап, голова сильно кружится, я посижу немного? — пробормотал я так, словно хотел, что кроме него больше никто не услышал, а на самом деле услышали те, кому адресовано. Но истинную мою цель, зачем меня тянуло к креслу я, что вполне естественно, не озвучил.

Уже под большим вопросом, нужен ли мне этот медальон, но и там его оставлять тоже ни к чему, дикое палево. Зато теперь я точно знаю, что смогу справиться и без него, рана у строителя начала заживать, значит дар просыпается. Осталось найти способ ему нахлестать по щекам и облить холодной водой, чтобы он быстрее взбодрился и начал работать как надо.

— Ну ты как, сможешь идти? — взволнованно спросила мама, взяв меня за руку. — А то все нас ждут, когда мы выйдем.

— Может им стыдно вынести окончательный вердикт глядя в глаза? — усмехнулся я и неуверенно поднялся с кресла. Слабость и на самом деле присутствовала, Обухов меня вовремя остановил. Ещё бы чуть-чуть и меня самого бы увезли в коматозе. — Я в порядке, уходим.

Под зловещую тишину мы вышли в коридор и сели на кресла для ожидания у противоположной стены.

— Ну, всё не так уж и плохо на самом деле, — после долгого молчания сказал отец. — Я больше всего боялся, что распорядятся, чтобы ты прошёл повторное обучение. А так, надо просто как следует постараться, пробудить дар и подать прошение о повторном рассмотрении вопроса.

— Согласен, это лучше, — кивнул я. — А самое главное, что у них не нашлось повода закрыть клинику. Это был бы полный провал.

— Согласен, — кивнул теперь отец. — Предлагаю это отметить, никто не возражает?

— Пир во время чумы? — мать осуждающе посмотрела на него.

— А нет чумы, дорогая, есть ситуация, из которой мы вышли практически сухими. Осталась проблема, которую мы решим в ближайшее время, а главная засада прошла стороной. Я, кстати, предоставил Воронихиным и родственникам той несчастной девушки результаты экспертизы, они претензий больше не имеют, так что расслабься, Саня! — довольно отчитался отец. — Так что по поводу моего предложения?

— Я за, — тут же ответил я и поднял руку, как на уроке.

— Если большинство решило, тоже не буду возражать, — не очень охотно поддержала мать.