— Как, опять?

— Это не смешно! — Она втянула в себя воздух и попыталась успокоиться. Снова «неадекватная реакция»? — Вы не имеете права разбивать здесь палатку. Это место не предназначено для стоянки.

— Знаю, — кивнул Оливер. — Но мне сказали, что в гостинице нет мест. А я очень хотел увидеться с вами.

— Я польщена, — ледяным тоном отрезала Долорес. — Но я этого не хотела.

Ее слова повисли в воздухе. Эдвин смерил ее долгим испытующим взглядом.

— Гостиница служит вам прекрасным убежищем, правда? — наконец спросил он.

Долорес смотрела на него удивленно, не понимая смысла его слов.

— Мне? — Гостиница была романтическим убежищем для ее постояльцев. Для нее самой это была работа. — Не понимаю…

— Здесь останавливаются только парами. Поэтому вы застрахованы от мужчин. От их внимания и приставаний.

Долорес озадаченно смотрела на него, не зная что ответить. Подобная мысль никогда не приходила ей в голову.

Глаза Эдвина стали темными и мрачными.

— Это все ваш муж… Что он делал с вами? — тихо спросил он.

Долорес окаменела.

— Обижал, да?

— Вы имеете в виду, не набрасывался ли он на меня с бейсбольной битой? К счастью, нет.

Лицо Эдвина оставалось непроницаемым.

— Просто подумал, что вам с ним жилось не сладко, вот и все.

— Вы не имеете права задавать мне такие вопросы, — с трудом вымолвила она, чувствуя непонятный страх и желая, чтобы этот разговор поскорее закончился.

— Верно, — кивнул он.

— И ставить палатку на моей земле вы тоже не имеете права.

Он вздохнул и насмешливо развел руками.

— Но я хочу видеть вас, хочу быть с вами. Вы не подходите к телефону, не отвечаете на мои звонки. Что же мне делать?

— Уехать отсюда. — Долорес подбоченилась и решительно заявила: — Немедленно уезжайте! Иначе я позвоню в полицию. Вы поняли?

Он послушно кивнул.

— Да. Я не понимаю другого… Почему вы так боитесь меня?

— Я не боюсь! — отрезала она. — Просто вы мне безразличны!

Лгунья, негромко сказал ей внутренний голос. Долорес круто развернулась и пошла к флигелю. Сердце у нее колотилось, в голове был сумбур.

— Я не шучу, — продолжала ворчать она себе под нос. — Сейчас же вызову полицию…

Но она знала, что полиция тут не поможет. Ибо беда заключалась не в том, что Эдвин проник на ее участок. Он проник в ее душу.

Эдвин смотрел в ясное небо, любовался звездами и серебряной луной и думал о Долорес. В последнее время он только и делал, что думал о ней.

Умная, внешне уверенная в себе, деловая женщина, наделенная творческой жилкой… И все же в ее глазах читалась пугающая уязвимость, странно противоречившая облику решительного, уверенного в себе человека. Что-то очень нежное, мягкое, вызывавшее желание обнять ее и защитить.

Защитить… Он слегка усмехнулся. От чего? Долорес не нужна была защита. Она прекрасно управляла своей уютной респектабельной гостиницей и не нуждалась ни в нем, ни в его ухаживаниях. Попросту не желала этого.

У Эдвина засосало под ложечкой. Ему не нравилось это чувство. Как оно называлось? Уязвленная мужская гордость? Тоска… по чему? По женщине? Нет, не просто по женщине. По женщине, которая бы любила и желала его. Между двумя этими понятиями лежала пропасть.

Снова заныло в груди. Он редко давал волю этому чувству, потому что тут же начинал тосковать по Эмме, которая однажды завладела его сердцем.