— Но, надеюсь, ты не собираешься отмочить какую-нибудь глупость? — дружелюбно поинтересовалась Корина. — Не преувеличивай опасность, будь уверена, что все образуется. Через несколько дней полицейским надоест это занятие, и они оставят нас в покое. Им придется примириться с мыслью, что Жерваз покончил жизнь самоубийством, что, по-моему, и было на самом деле. А вот нам надо что-то предпринять, чтобы побыстрее избавиться от этого назойливого детектива, который сует нос во все дырки, пытаясь нажить несколько фунтов на нашем несчастье, а затем приняться еще за кого-нибудь.

— Знаешь, — задумчиво проговорила Виола, словно не слыша сестру, — я собираюсь все рассказать тете Онории.

— Да ну? — насмешливо сказала Корина. — Дело твое, но имей в виду — радости от этого не получишь, скорее всего, наоборот почувствуешь себя еще более несчастной. На мой взгляд, это идиотская мысль: напряги воображение и попробуй представить, что произойдет, если ты признаешься тетушке? Произойдет скандал, какого, пожалуй, у нас не было.

— Я не хочу думать о последствиях, — вздохнула Виола. — Дело зашло слишком далеко. Я не уверена, что и дальше смогу вынести это.

— И это все из-за того, что тебе жалко денег? — презрительно заметила Корина. — Может быть, если бы не надо было платить, твоя совесть не мучила бы тебя?

— Не смей так говорить, Корина.

— Я говорю, что хочу, — резко ответила Корина. — О'кей, раз ты так решила, ступай к тете Онории, но я думаю, что ты быстро пожалеешь об этом.

— Почему ты так считаешь? — Виола вопросительно посмотрела на сестру.

Корина подошла к камину, взяла сигарету и закурила. Она стояла спиной к огню, насмешливо изучая свою сестру и не торопясь с ответом.

— Послушай, Виола, я думаю, настало время, когда ты должна, наконец, реально оценить свое положение, раз уж не удосужилась сделать этого раньше. Пойми, что если все выплывет наружу, ты очень проиграешь.

— Но почему? — вырвалось у Виолы. — Я ничего не понимаю. Ты сама так хотела и всегда говорила мне, что…

— Да, я и теперь хочу, чтобы все оставалось по-старому, поэтому не втягивай тетушку Онорию в наши дела и не думай, пожалуйста, что я поддержу твою историю.

— Господи, ты же не хочешь сказать, что… — оторопела Виола.

— Объясняю для непонятливых: мне придется сказать Онории, что я первый раз слышу об этом. Расхлебывать возможные последствия придется тебе одной. Я не знаю ничего о том, что ты обманывала нас все эти годы. А если я буду стоять на своем, кто сможет опровергнуть мои слова? Не думаешь ли ты, что наш общий приятель поддержит тебя, а не меня? У него свои интересы в этом деле.

— Бывают моменты, Корина, — медленно произнесла Виола, — когда ты кажешься мне человеком без сердца и без чувств.

— Меня вовсе не интересует, что ты обо мне думаешь. Теперь ты знаешь, какую позицию я займу, и поведешь себя благоразумно. Откровенно говоря, меня раздражают люди, которые сами осложняют себе жизнь, а потом ищут сочувствия и понимания, — с холодным презрением заявила Корина.

— Ты на самом деле сделаешь так, как сказала? — недоверчиво переспросила Виола, пропустив мимо ушей едкую фразу сестры, явно относящуюся к ней.

— Можешь не сомневаться, — заверила Корина. — И ради тебя самой, Виола, я требую, чтобы все оставалось, как есть. Последуй моему совету: не буди спящих собак. А теперь извини — я иду переодеваться к обеду.

Несколько мгновений Виола смотрела на сестру, потом повернулась и, не сказав ни слова, вышла из комнаты.

Кэллаген сотый раз мерил шагами свой номер в «Двух монахах».