Амисию по-прежнему душили слезы; по счастью, ей достаточно было лишь покачать головой в знак того, что она никогда об этом не слышала. К тому времени, когда она достаточно подросла, чтобы с ней можно было серьезно разговаривать, ее мать уже настолько вознеслась душой в царство набожности, что их редкие беседы по сути не выходили за рамки уроков благочестия, если не считать обсуждения незначительных будничных дел. В этих беседах они никогда не касались минувшего. Даже сэр Джаспер и леди Анна, на попечение которых была отдана Амисия, сразу меняли тему, если речь заходила о чем-нибудь из прошлого, кроме характера ее родного отца.

— Гален рос прекрасным мальчиком, — продолжала леди Сибилла. — Хотя иногда излишне прямолинейным… но это и понятно: любая неправда вызывала у его отца глубочайшее омерзение.

— Если это так, то я вышла замуж за кого-то другого.

— О чем ты? Объясни, — не поняла Сибилла.

Амисия с самого начала боялась этого вопроса. Даже в сумраке тесной каморки волосы ее матери светились наподобие нимба. Как же могла Амисия сказать ей неправду? Да и зачем лгать, если ложь уже завела ее в трясину?

— А не могло так случиться, — пришла ей на помощь Сибилла, — что ты приняла Галена за этакого Робина Гуда, а потом глубоко разочаровалась, убедившись в своей ошибке?

Амисия вздрогнула, пораженная материнской проницательностью, и подняла взгляд на прекрасное лицо, которое по неведению можно было бы счесть отрешенно-безразличным. Амисия всегда восхищалась умением Сибиллы скрывать свои переживания и пыталась перенять у нее это искусство. Но сейчас кажущаяся невозмутимость Сибиллы лишь еще больше уязвила Амисию: ей-то никогда не удастся достичь такого самообладания.

— Утром аббат во всеуслышание назвал имя и титул человека, с которым тебя обвенчал — и тем не менее ты сказала, что полюбила разбойника, — спокойно объяснила Сибилла. — Когда я это услышала, мне вспомнился менестрель, который недавно гостил у нас в замке и пел баллады о народном герое — о разбойнике из зеленого леса.

— Да, когда я встретила в лесу человека без доспехов, без знаков рыцарского достоинства, без щита с гербом, я и вправду подумала, что он разбойник. Пусть даже я попала впросак, но он-то прекрасно знал, за кого я его принимаю, и все-таки ни единым словом не развеял мои заблуждения.

— Он назвался чужим именем? — Сибилла изумленно подняла брови.

Амисия покачала головой: нет, он с самого начала называл себя Галеном.

— А во время венчания разве не объявил тебя аббат женою Галена Фиц-Уильяма? — Сибилла не позволяла себе ни малейшего намека на осуждение; она искусно подводила дочь к признанию своей неправоты.

Амисия увидела расставленную ей ловушку и возмутилась:

— Да, я вышла замуж за какого-то Галена Фиц-Уильяма, но откуда мне было знать, что он — наследник Таррента?

Она распалялась гневом и обидой; у нее снова брызнули слезы. Гален и впрямь никогда не говорил о себе как о разбойнике, но она с самого начала не желала этого замечать, а потом простодушно доверилась двусмысленному подтверждению Карла.

— Ох, девочка моя!

Забыв о своем намерении исподволь вывести Амисию на чистую воду, Сибилла порывисто обняла дочь и прижала к груди ее голову. Даже когда Амисия была совсем маленькой, Сибилла редко позволяла себе просто взять ее на руки из страха, что Гилфрею откроется ее любовь к девочке и муж использует это святое чувство, обратив его в орудие пытки для них обеих. Но теперь надеяться было не на что, кроме помощи свыше, и Сибилла укачивала Амисию, как младенца, пока рыдания дочери мало-помалу не утихли. Тогда Сибилла предприняла новую попытку показать Амисии ее ошибку, но на этот раз более мягким способом, чтобы пощадить ее чувства.