Изнемогая от непреодолимого желания, Амисия потянулась к нему, полная решимости привлечь его еще ближе к себе, заставить его устремиться вместе с ней в пожирающее ее пламя. Охватив руками его широкий торс, она упивалась ощущением того, как напрягались могучие мускулы там, где их касалась ее рука. Гален пытался сдерживать себя, он был уже на пределе человеческих сил… но последние остатки самообладания изменили ему, когда Амисия, подавшись к нему всем телом, словно обволокла своей мягкой плотью его плоть — горячую и сильную; она прильнула к нему в том извечном порыве единения, которому инстинкт учит столь же безошибочно, как и опыт. И Гален рухнул вниз, всей своей тяжестью сминая ее податливое тело. Она с ликованием приняла мощь этого бремени; она наслаждалась его близостью. Слаще меда была эта мука, и жарче лесного пожара пламя, обжигавшее ее — и все-таки Амисия чувствовала, что и этого ей мало. Просто еще выше взметнулись в ней огни палящего желания. Она жаждала быть еще ближе, ей хотелось большего, и она еще крепче охватила руками его плечи. Ее ладони требовательно пробегали по твердой спине, и она снова инстинктивно прижалась к нему, побуждая и искушая.

Волна запретного блаженства захлестнула Галена. Его руки скользнули по атласной коже вниз; он прижимал ее бедра к своим — так, чтобы облегчить соединение, которого требовал лихорадочный жар, сотрясающий их обоих. В свои разомкнутые губы он принял ее короткий выдох боли — и оставался неподвижным, пока она сама не придвинулась к нему. И только тогда он открыл ей, что же было предметом ее устремлений и к чему она так недавно научилась его подстрекать: выше и выше взлетали они на исполинских качелях испепеляющего восторга. Амисия возносилась в поднебесье, у нее замирало сердце, и она страшилась, что не вынесет огня собственного желания. Мольбой об утолении этого желания звучали ее рыдания — и, наконец, хриплый возглас Галена словно подал какой-то знак — и жгучее пламя уступило место сверкающим искрам бездумного экстаза.

Прошли долгие мгновения, показавшиеся бесконечными — и Гален перекатился на спину, не выпуская из объятий трепещущую Амисию. Он ласкою похлопал ее по спине, пригладил спутавшиеся шелковистые пряди и нежно поцеловал в макушку. То, что произошло, казалось ему чудом — никакие видения его чувственных фантазий не могли сравниться с этой маленькой волшебницей — такой необузданно страстной и в то же время исполненной ослепительной чистоты.

Нежась в блаженном утомлении, Амисия упивалась ощущением жестких завитков и твердых мышц у нее под ладонью; она впитывала благословенный жар его тела. Она прислушивалась к гулким ударам его сердца, которые постепенно становились более редкими и размеренными… и вот он уже погрузился в глубокий и спокойный сон. Она еще немного помедлила рядом с ним, не желая терять последних мгновений этой ночи — ночи, которая была жарче пламени и слаще лунного света, как он ей и обещал; она знала, что скоро — слишком скоро — счастье минувших часов станет лишь воспоминанием и не повторится больше никогда. Ах, если бы эта ночь могла длиться бесконечно… Если бы ее лихорадочные желания могли осуществляться с такой же полнотой, с какой воплотились в жизнь ее былые грезы о благородном разбойнике… этот мужчина в ее объятиях — разве не был он живым порождением ее мечтаний? Если бы только… отказываясь поддаваться мягкому соблазну дремоты, она натянула свой плащ на них обоих, цепляясь за последние ускользающие крупицы обреченного, злополучного счастья.

Неотвратимый рассвет обозначился на восточном краю неба, и Амисии пришлось признать неизбежное: наступало утро. Невозможно было оттягивать возвращение в замок: отмель наверняка и сейчас уже почти залита водой. Амисия осторожно высвободилась из объятий кумира своих фантазий, превратившегося в пылкого любовника, и подивилась тому, что вопли отчаяния, столь громко раздававшиеся у нее в душе, не разбудили его.