Вытершись, я посмотрел на всклокоченную шевелюру и понял, что причесаться нечем. Мои вещи, включая дорогущий смартфон, остались в раздевалке, где толклись подозрительные личности.

Но, когда вышел, моя куртка висела на вешалке возле полотенец. Я подошел к ней, ощупал карманы, нашел подарок генерала Вавилова и облегченно выдохнул.

Черным брюкам я предпочел штаны, в которых сюда пришел, а вот рубашку надел. Вот только заправлять ее не стал, оставил навыпуск, закатил рукава. Сойдет.

Только собрался выходить, как явился официант, назначенный сопровождающим, в руках у него был серебристый поднос, где лежал белый конверт без рисунков и надписей.

— Это просили передать вам, — проговорил он, поставил поднос на столик и удалился.

Я взял незапечатанный конверт, заглянул внутрь: деньги. Двадцать хрустящих пятисотенных купюр с Лениным в полупрофиль. Вот теперь можно считать, что день удался!

Не дожидаясь сопровождающего, я сунул деньги во внутренний карман куртки, вышел и посторонился, пропуская официанта, несущего на серебристом подносе зажаренные до золотистой корочки тушки перепелок, соседствующие с горками маслин и оливок.

А сильные мира сего знают толк в здоровом питании! Дичь и оливки — пища богов!

Желудок заурчал, и я, как зомби, последовал за подносом. У выхода подтянул слюни. Приосанился и вышел в зал.

Народ уже расселся по местам, между столиками порхали официанты. Салаты были уже расставлены, пришла очередь горячего. Гости пока были трезвыми, и беседовали вполголоса — в зале царил гул, звенели бокалы.

Я поискал взглядом красавицу. Она сидела за дальним столиком и, перегнувшись через стол, беседовала с пожилой дамой в очках, собравшей кудрявые волосы в прическу «муравьиная куча».

Место рядом с ней пустовало, а на следующем стуле сидел краснощекий папик в цветной рубахе, его рука лежала на спинке пустующего стула, где висела сумочка, вероятно моей красавицы. Сердце кольнула ревность, а в голове зазвучало: «Сползает по крыше старик Козлодоев, пронырливый, как коростель. Стремится в окошко залезть Козлодоев к какой-нибудь бабе в постель».

По другую руку от папика налегала на салат ярко накрашенная брюнетка, ее обильная грудь норовила выпрыгнуть из декольте в тарелку. Еще за столом была фигуристая девушка в откровенном синем платье и с очень наглым лицом.

Всем пока было не до меня. Я направился к единственному человеку, которого знал — к Достоевскому, сидящему за сдвинутым столом напротив выхода. Официант отрезал ему кусок от поросенка, лежащего на серебряном подносе.

Заметив меня, смотрящий рынка распрямил спину, поднялся и вместо того, чтобы подозвать меня, как обязывает его положение, направился ко мне под внимательными взглядами коллег. Он шествовал неторопливо, с коньячным бокалом в руке, и широко улыбался.

Собравшиеся смолкали, поворачивали головы, видели меня и замирали, с любопытством тянули шеи.

— Господа! — радостно воскликнул Достоевский, подойдя ко мне и приобняв. — Позвольте вам представить героя вечера! Фартовый! Он пришел на турнир последним и получил тридцать третий номер, но вы все сегодня убедились — это парень номер один!

Достоевский, улыбаясь мне, начал медленно хлопать в ладоши. Собравшиеся оторвались от еды. Загромыхали отодвигаемые от столов стулья. Раздались аплодисменты — сперва вялые, но все более нарастающие. И вот уже все смотрят с восхищением, хлопают. Не мне хлопают, а потому что уважаемый Достали Мансурович не станет говорить за какого-то лоха с улицы. Если сам Достоевский такие слова о Фартовом говорит, значит, что-то в этом Фартовом есть.

Я же сделал и другой вывод: Достоевский в этой компании совсем не последний человек.