Эта дама была среди публики возле красавицы в соболиной шубке. Я сел между нею и пожилой дамой в очках с «муравьиной кучей» на голове. Грудастая коснулась моей ноги своею, а пожилая демонстративно отодвинулась, прикрыв нос. Воняет ей, видишь ли… Ну-ну.

— Ну что, товарищи, — провозгласил смотрящий рынка, вставая и протягивая бокал с коньяком. — Давайте выпьем за чемпиона!

Запорхали официанты, разливая напитки по бокалам, стаканам, рюмочкам, а Достоевский продолжал:

— Запомните этот день! Я уверен, что пройдет немного времени, и мы будем гордиться тем, что жали руку этому парню. Вы знаете: я вижу, кто чего стоит, какое у кого будущее. У Саши оно огромное!

— Прямо-таки огромное? — хихикнула фигуристая девушка с наглым лицом.

— Очень, госпожа Лесневич, — подтвердил Достоевский, и от моего внимания не ускользнуло, что ко всем он обращался «товарищи», а к ней — «госпожа». Интересно, в чем грань? Лесневич — фарцовщица? Или из семьи фарцовщиков?

Тем временем упомянутую госпожу Лесневич не устроил ответ смотрящего рынка, и она, мотнув головой, капризно сказала:

— Я хочу, чтобы Саша сам сказал, вам-то откуда знать? Вы же ему в штаны не заглядывали, надеюсь, господин Халилов?

Красавица в соболиной шкуре закатила глаза и отвернулась. Ее подруга, госпожа Лесневич, лукаво посмотрела мне в глаза.

— Нормальное у меня будущее, госпожа Лесневич, — сказал я. — Светлое и счастливое, как у каждого советского гражданина.

Зазвенели, соприкасаясь, бокалы. Я поднял рюмку коньяку, чокнулся с теми, до кого дотянулся, сделал вид, что пью, и уселся за стол. Хотелось наброситься на поросенка и рвать его зубами, но я вел себя интеллигентно: чуть-чуть кальмаров, чуть-чуть салата, чуть-чуть мяса. И неторопливо жевать, улыбаясь направо и налево. Поглядывать на красавицу, которая слишком старательно на меня не смотрела.

Я хорошо чувствовал, что люди за этим столом здесь не ради боев и не ради меня. У краснощекого, очевидно, было какое-то дело к Достоевскому, с которым он пару раз пытался сунуться, но смотрящий рынка в свойственной ему манере переводил разговор на другую тему, взглядами намекая, что не стоит обсуждать это при посторонних. Тягостно вздыхая, краснощекий поглаживал грудастую по плечу.

Обо мне забыли, а я не спешил о себе напоминать, с наслаждением угощаясь деликатесами и набивая пустой желудок так, чтобы хватило восстановиться перед уже завтрашним турниром — ведь тридцатое наступило, и близилось утро.

Каждая выпитая гостями рюмка добавляла громкости голосам, и вскоре в зале поднялся гвалт, перекрывающий ненавязчивую музыку. Когда появилась спутница Достоевского, все ненадолго притихли. Теперь на ней было красное платье в обтяжку, она распустила черные волосы, рассыпавшиеся по плечам тяжелыми локонами, и в ее лице стали угадываться восточные черты.

Собравшиеся зааплодировали. Женщина царственной походкой направилась к синтезатору у стены, принялась его настраивать. Взяла микрофон и проговорила завораживающим грудным голосом:

— Товарищи! Вот и прожит еще один год. Кого-то он приласкал, кому-то бросил вызов, но это был хороший год, и он будет с нами еще два дня, так давайте проведем это время ярко!

Заиграла знакомая музыка, и женщина запела так нежно, что у меня сердце заплакало:

— Сегодня целый день идет снег, он падает, тихо кружась…

И с ее бархатным голосом пришло волшебство. Кто нервничал — успокоился, кто спорил — затих, время потекло плавно и размеренно.

— Эрмина, жена моя, — с гордостью поделился со мной Достоевский. — Ты, Саша, ее уже видел, но теперь и услышишь. Говорят, мы с ней доказали, что в этом мире возможно все!

— Это как? — не понял я.