Четверть часа спустя мы встречаемся с ним в холле.

Это малый с темными кожей и шевелюрой, с открытым лицом. То есть… открытым в обычное время. Сегодня выражение его лица искажено печатью глубочайших неприятностей. Я познакомился с ним в самый разгар алжирской заварушки. В тот период он был мне представлен одной из моих бывших клиенток (дело о разводе), некой Лорой Ламбер, рыжеволосой алжиркой, весьма соблазнительной, несмотря на несколько воинственные замашки, с которой он, по всей видимости, спал. Он доверил мне миссию разоблачить истинных организаторов вооруженного ограбления, совершенного в метрополии, ограбления, которое в благонадежных кругах приписывалось другим. Эти другие, приятели Дорвиля и Лоры, не были, конечно, невинными овечками, но, не будучи замешанными в это дело, хотели, по политическим соображениям, чтобы их непричастность стала известна. После того как я благополучно закончил расследование, они вместе с Лорой исчезли с моего горизонта. Унесенные вихрем – так я думал, распростившись с ними, без всякой надежды увидеться вновь. И лишь сегодня днем, когда они позвонили мне в мою контору в Париже, чтобы рассказать о некой Аньес Дакоста, я узнал, что они живы и по этой самой причине заново строят свою жизнь в моем родном городе, месте, где осели многие алжирцы. Им повезло. Если бы они устроились где-нибудь в другом месте, я, возможно, и не ответил бы на их просьбу о помощи.

Мы с Дорвилем пожимаем друг другу руки.

– Рад видеть вас невредимым,– говорю я.– Как поживает мадам Ламбер?

– Отлично…

Он бросает мне это натянутым тоном человека, выброшенного за борт.

– Кстати, я не позволил себе разбудить ее, чтобы сообщить о вашем приезде. Завтра утром она довольно рано уезжает на гастроли.

– На гастроли? Она что, стала теперь актрисой?

– Медсестра. Все время в разъездах.

Тем временем Брюера, вцепившись в стойку, как в бортовые сетки коек, бесцеремонно пялится на нас, не скрывая любопытства. Не остановившись на достигнутом, он, по-видимому, влил в себя еще две или три дополнительные порции после только что принятого. Пьяный или нет, только он продолжает думать, что я довольно странный клиент.

Дорвиль ведет меня к тому месту, где он припарковал свою машину «дофин» кремового цвета. Это за театром. Мы усаживаемся, и давай, трогай!

– Я сообщил Дакоста о вашем приезде,– говорит он, когда мы, обогнув знаменитую площадь Комеди, яйцевидной формы, устремляемся по эспланаде.– Он нас ждет. Это за городом, по дороге в Монферье… Вряд ли Дакоста сообщит вам что-то новое, но встретиться вам необходимо. Кстати, ваши гонорары я оплачиваю сам, договорились? Не имеет смысла ставить этот вопрос перед ним.

– Он на мели?

– Да. Его небольшая лесопилка никогда не покрывала всех его расходов. Он практически разорен. Связался с одним лесоторговцем, который оставил его с носом. И уже с прошлой субботы он сам пилит те немногие доски, которые у него остались. Он уволил рабочих.

– Мне казалось, что у алжирцев есть дух предпринимательства и что им все удается.

– Это такие же люди, как все. И если душу их гложет язва, они и к ведению дел относятся без должного тщания, и дела от этого страдают.

– Какая язва?

– Я расскажу вам об этом после того, как вы повидаетесь с Жюстиньеном. То есть с Дакоста. Это его так зовут. Пока же давайте уладим наши дела с гонораром. На обратном пути заедем ко мне, и я дам вам денег на ваши ближайшие расходы. Кстати, у вас ведь нет своей машины. А машина вам, наверное, понадобится?

– Это никогда не бывает лишним.

– Я бы одолжил вам вот эту…– Он хлопает по рулю.