Потом один из жандармов начинает жаловаться на «скорую помощь». Ее вызвали уже сто лет назад… Он мчится в соседнюю комнату позвонить по телефону. Больше никто не обращает на нас внимания. Мы выходим и попадаем в царство мух, лениво ползающих под палящим солнцем.

– Надо бы сматывать удочки,– осторожно говорит шпик.– Они еще не требовали наших документов, но скоро потребуют. У меня все в порядке, но лучше…

Теперь он мне не нужен. Его присутствие рядом со мной может только усложнить дело. Вряд ли он, один или со своей блондинкой, попытается предпринять что-нибудь против За.

– Я остаюсь,– говорю я.– Но ты мне пока не нужен. На дороге есть остановка автобуса. Возвращайся на виллу «Лидия» и сиди смирно.

Он кивает головой и потихоньку уходит, никто не думает его задерживать. Согнав с моих штанов транзитную пассажирку – бабочку, я возвращаюсь к жандармам, которые теперь держат совет перед домом. Сейчас появилась надежда на «скорую помощь». Они, оказывается, неправильно записали адрес, но все должно скоро уладиться. Волоча по земле поводок, выпавший из руки хозяина, псина резвится вокруг собравшихся людей, жадно хватая кузнечиков. Ее хозяин, деревенщина в соломенной шляпе, болтает с фараонами, с которыми он, судя по всему, знаком. Они говорят на местном наречии, но благодаря тому, что я здесь родился, я понимаю все до единого слова. Из разговора я узнаю, что этот мужик – отец Роже Мурга, приятеля Аньес, с которым я вчера беседовал. Он не удивлен, что Дакоста покончил жизнь самоубийством. Похоже, у того были неприятности с дочерью, да и дела шли плохо. На это один из полицейских отвечает, что о делах Дакоста он ничего не знает (а машина «скорой помощи», наверное, сломалась, вставляет он некстати), но он знает, что Дакоста сжег в камине кучу денег, а чтобы их сжигать, надо их иметь. Это откровение, которое особенно тяжело слышать скрягам, произвело, по-видимому, свой эффект и на собаку винодела. Она незаметно отошла от людей и вдруг испустила долгий и заунывный вой. Громко вопя (почти так же громко, как и собака), что «этот кабысдох всем осточертел и что надо заткнуть ему глотку», все бегут к тому месту, откуда доносятся эти душераздирающие звуки. Собака стоит около сарая, где лежат пилы.

Не прекращая жалобного воя, Медор лапами и мордой разрывает кучу опилок и проделывает там отверстие.

Сначала, освещенная солнцем, в лучах которого видны плавающие пылинки, появляется нога, женская нога в разодранном чулке, нога молодой женщины, которая никогда уже не состарится.

Глава VIII

«Бонапарт»

В помещение криминальной полиции, с паркетом, вымытым жавелевой водой, звуки города доходят слегка приглушенными. Окно выходит в тихий внутренний дворик, выглядящий немного грустным под косыми лучами заходящего солнца. То и дело в комнату влетают мухи, как будто несут дружественные послания хозяевам дома. Комиссар Вайо, держа телефонную трубку у кроваво-красного уха, говорит, неотрывно глядя своими голубыми глазами с редкими ресницами на подаренный Мартини календарь, который висит на косо вбитом в стену гвозде. Полицейский в штатском, выполняющий функции секретаря, тихо сидит за своим столом. Дорвиль, явно подавленный случившимся, время от времени начинает ерзать на стуле, который под ним жалобно поскрипывает. Я на своем стуле жду приговора.

А среди нас, повсюду, ощущается присутствие мертвой Аньес.

Ее вытащили из опилок, вроде тех, которыми бывает устлано дно корзины с головой гильотинированного.