Ее вытащили из опилок, вроде тех, которыми бывает устлано дно корзины с головой гильотинированного. На ней вечернее платье, которое я видел на фотографии. Но в каком плачевном состоянии и тело и одежда! Труп уже начал разлагаться. Лица почти нельзя узнать. (Да уж, после пули, выпущенной в затылок, мало что остается!) Ее единственное «украшение» составляли наручные часики, остановившиеся на трех часах (это может ничего не значить). «Ни бус, ни сережок не обнаружено»,– сочли своим долгом записать полицейские. На ногах у нее были самые обычные туфли, на низком каблуке. Был найден пистолет, из которого стреляли,– с пустой обоймой. Это армейский револьвер, по-видимому принадлежавший Дакоста и «репатриировавшийся» вместе с ним. В доме не обнаружили никаких подходящих к нему патронов.

Когда комиссар Вайо приехал на место происшествия, он так взялся за меня, что мне пришлось ему все выложить. Ну, не все, конечно, но кое-что. Я назвал ему некоторые имена, среди них и Дорвиля. Короче говоря, мы все очутились в правлении фирмы Пулага, где между нами завязалась оживленная беседа. Почувствовав некоторую предубежденность комиссара по отношению ко мне, я предложил ему позвонить его коллеге Фару, начальнику Центрального отдела криминальной полиции на набережной Орфевр в Париже. Он сделал это, думая, несомненно, что я пускаю пыль в глаза.

Поговорив, Вайо кладет трубку и смотрит на меня потеплевшим взглядом.

– Да,– говорит он,– по словам Фару, вы неплохой парень. Просто у вас мастерски получается оказываться втянутым в дела, где много трупов.

– Да, но не беспокойтесь. Мои возможности тоже не безграничны. После двух сегодняшних трупов, по-видимому, должна наступить передышка.

– Я очень надеюсь на это. Прежде чем мы расстанемся, давайте еще раз все просмотрим.

Он все снова проверяет, пользуясь бумагами, лежащими перед ним.

– По словам Дорвиля,– говорит он,– Дакоста рассказал ему об исчезновении дочери неделю назад. Дакоста не сообщил в полицию, и, как вам показалось, судьба дочери его не очень волновала. Здесь есть один важный момент: Дакоста не сообщил в полицию, но и не он подумал о частном сыщике. Г-н Дорвиль и г-жа Ламбер практически вынудили его это сделать. Кстати, г-н Дорвиль. Эта г-жа Ламбер, вы нам дали ее адрес, но вы говорите, что ее сейчас нет в городе, так? Она – медсестра и ездит по вызову. В ее сферу деятельности попадают несколько департаментов, расположенных недалеко друг от друга. Вы не знаете, где ее можно найти?

– Нет, не представляю.

Комиссар Вайо хмурится. То, что можно вот так скитаться, как перекати-поле, оскорбляет его чувство любви к порядку. Но потом он смиряется.

– Впрочем, это не имеет значения. Я не вижу, чем эта дама могла бы быть нам полезной. Я продолжаю. В общих чертах дело мне представляется так: этот Дакоста был немного чокнутым. В этом нет ничего удивительного, если учесть все то, что происходило в Алжире в течение восьми лет. Свихнувшихся репатриантов гораздо больше, чем указывается в официальных статистических данных. Итак, он с приветом. Я не понимаю, почему он, убив свою дочь (если только она ему дочь), ждет больше недели, чтобы наложить на себя руки. Но возможно, что это как раз следствие его сумасшествия. Или того, что у него не было больше пуль. Если бы пистолет был заряжен, он, возможно, сразу бы застрелился. В конце концов, совсем обезумев (или не совсем, хотя я думаю, что совсем, иначе зачем было сжигать эти десятитысячные купюры, совершенно новенькие, насколько мы могли установить), он повесился. Этой ночью или утром – вскрытие покажет. Оно определит также, когда погибла Аньес. Мы, наверное, никогда не узнаем, где Дакоста хранил тело сначала… Похоже, что оно лежит под опилками совсем недавно… Может быть, в подвале… на ее платье обнаружили следы земли.