Я зажигаю трубку и выхожу на свежий воздух, где греет солнце и дует целебный ветерок. Я огибаю дом и возвращаюсь к его фасаду.

Цыган, сидевший на каменной скамейке под приморскими соснами, встает при моем приближении; он насмешливо улыбается, обнажая волчьи зубы. Похоже, он считает свою улыбку неотразимой. Он останавливается в двух шагах от меня.

– Хы,– рычит он (он больше смахивает на индейца, чем на цыгана).– Хы! Mourère, hon?… Фюить, ушла…

И он машет руками, словно собираясь взлететь. Теперь он уже откровенно веселится, но глаза у него по-прежнему грустные и добрые, как у собаки.

– Mourère? – спрашиваю я.– Ах, да, mourère… мисс, фрейлейн, сеньорита, мадемуазель?

– Да, да. Хи, хи, хи! Мадемуазель, oun росо tonto та… фюить, ушла.– Он тычет в меня указательным пальцем с черным ногтем.– Ты, сумасшедший. Ты, болван. Ты, дерьмо. Грязная сволочь.

Так, значит, он все-таки говорит немного по-французски. Это уже лучше. Может быть, нам удастся поговорить.

– Нет,– говорю я.– Я не дерьмо. Amigo. Я amigo сеньориты…

Я достаю из кармана фотографию Аньес и сую ему под нос.

– Да, да,– говорит он одобрительно,– хы, хы.

– Девушка и я – друзья. Сигарету, друг? – Я на всякий случай всегда таскаю с собой пачку сигарет. Я протягиваю ему их, и он берет одну.– Esgourdamé оип росо, сестренка. Девушка и я…

Изрядно попотев, с пересохшим горлом, я в конце концов убеждаю его, что я не негодяй и не хочу причинить зла сеньорите. Тогда нам удается завязать полезный разговор на смеси арго и испанского, пересыпанной лангедокскими словечками. Из этого выясняется следующее.

У этого цыгана есть фургон без колес, который стоит на подступах к поселку, выстроенному в срочном порядке для его соплеменников, недалеко отсюда. Так вот, этот цыган любит бродить по ночам около заброшенных домов. Естественно, для того чтобы убедиться, что туда не забрались воры. Разгуливая таким образом несколько дней назад – точной даты он не помнит,– он услышал в этом доме стоны. Он нашел комнату, откуда раздавались стоны. Там он обнаружил молодую девушку, ту, с фотографии,– она валялась на матрасе, связанная и с кляпом во рту. Он освободил ее. Она была очень слаба и немного не в себе. От перенесенных мучений она помешалась или была близка к этому. С самыми чистыми намерениями он перенес ее в свой фургон, накормил и вылечил. Несколько дней спустя, воспользовавшись отсутствием своего спасителя, она ушла, захватив грязный плащ и пару таких же грязных матерчатых туфель. Ее поведение огорчило цыгана, но он все же радовался, что она удрала от того, кто запер ее в этом доме. С того дня, не постоянно, но когда только предоставлялась возможность, он следил за домом с моста, который уже не действует, чтобы посмеяться над мучителем девушки, когда тот обнаружит, что она исчезла. Но кроме меня, он никого не встречал.

Я думаю, однако, что этот тип, скорее всего, возвращался и, по-видимому, был удивлен, найдя клетку пустой. Но ему удалось быстро поймать птичку снова, и на этот раз он ее не пощадил. И для нее все закончилось под грудой опилок.

Я даю цыгану немного денег, в виде компенсации за плащ, и он оставляет меня одного.

Перед тем как мне в свою очередь покинуть эти места, я отправляюсь взглянуть на колодец, тот самый колодец, который когда-то внушал мне такой страх и казался одним из входов в ад.