— Могу, — сказал Джаред. — Но только потому, что я искренне верю в нас и в полнейшую глубину нашей некомпетентности, которая неизбежно должна была привести к нашему конечному эпическому провалу.

— Ой, соль на рану, — сказала ему Кэми. — Ты всегда знаешь, что сказать.

— И еще, как отравить собственного брата, — сказал Джаред.

Она взглянула на него, прислонившись к проему, на его белую рубашку в пятнах крови и пота, на его слишком худое, больное лицо, уставшее от мира. Она знала, что он принимает это близко к сердцу. Кэми схватила Джареда за рубашку и встала на цыпочки, чтобы прислониться своим лбом к его. Она закрыла глаза и не пыталась поцеловать его, потому что настаивать на выяснении отношений в одиночку, было тяжкой долей, и она не собиралась и не желала выяснять, хотел ли он быть с ней.

— Однажды я сказала тебе, что всегда буду на твоей стороне, — пробормотала она. — Я всегда буду на твоей стороне, даже во времена окончательного провала. Я увижу тебя утром, и я буду рада видеть тебя, даже если это будет утро нашего провала. Спокойной ночи.

Джаред не стал ее целовать, но он прислонился своим лбом к ее и испустил усталый вздох, как если бы нашел убежище, где можно спокойно отдыхать и дышать.

— Спокойной, — сказал он, и через мгновение: — Спасибо.

Она шла домой, ночью, с отцом, с мальчиками, идущими между ними. Отец видел ее лицо, но не задал ни единого вопроса.

Ночь была темная, глубокая и беззвездная. Звук их шагов казался единственным звуком в мире, или, по крайней мере, в тихом городе, который теперь был одновременно и домом, и тюрьмой.

Никто из них не посмотрел на Ауример на горизонте.

— Я предлагаю просто отказаться от воплощения «Плохих Идей» Лиллиан Линберн, — сказал Джон. — Я знаю, что она желает добра, но, похоже, у этой леди за всю жизни не родилось ни одной приличной идеи.

— Она была застигнута врасплох, не Робом. Она не знала, что люди, которых она любила и кому доверяла, предадут ее, или что у нее отберут дом. Она старается изо всех сил, но что бы она ни делала — все обращается в пепел. — Кэми не понравился слишком проницательный взгляд отца, когда он посмотрел на нее и добавил: — Она в принципе самый бесчувственный человек, когда-либо живший на свете, поэтому и она, и ее планы должны держаться подальше от моих сыновей.

Томо посмотрел на них с тревогой и сказал:

— Я хочу помочь.

— Ты уже помогаешь тем, что внушаешь страх, — сказала ему Кэми.

Томо задумчиво кивнул.

— И то правда.

Тен ничего не сказал. Его рука, которую держала Кэми, была холодной, но когда она посмотрела на него сверху вниз, то увидела только блеск его очков и его серьезное, непроницаемое лицо.

Рядом с ними раздался грохот и звук бьющегося стекла. Папа переместил мальчиков себе за спину, а Кэми шагнула вперед, подняв руки. Они увидели человека, выходящего из продуктового магазина и несущего бумажные пакеты, полные еды. Под капюшоном его пальто Кэми признала Тимоти Картрайта, одного из друзей отца. Он вздрогнул, когда увидел их. Вид у него был виноватый, а потом он пробормотал:

— Я оставил там деньги.

Тимоти заскользил вниз по улице, пока не стал не более чем тенью среди теней. Все они были тенями, пресмыкающимися тенями Ауримера, создающими бесполезные планы и бродящими вокруг, в страхе быть обнаруженными.

Они были в городе на осадном положении. Народ Разочарованного Дола собирался сдаться, поддаться и делать то, что захочет Роб, под давлением страха.

Дома, когда Томо и Тен легли в постели, Кэми села на диван с отцом и обняла его.

— Когда Джаред спал, и Ржавый приглядывал за ним, — сказала Кэми тихим голосом, уткнувшись ему в грудь.