Сороковка-дублер стояла перед ангаром. Машина была кремово-желтая, сияющая. В лучах предвесеннего солнца на иссиня-белом снегу машина смотрелась особенно четко, как-то празднично.

Хабаров забрался в кабину и разом отключился от внешнего мира. Он принялся проигрывать, репетировать предстоящий полет. Виктор Михайлович двигал рулями, переводил рычаг управления двигателем во взлетное положение, сам себе отдавал команды и тут же их исполнял. Его не мучили сомнения, он был уверен — все сделано как надо, все должно быть хорошо.

По приставной лесенке в кабину поднялся инженер.

— Как дела, Акимыч? — спросил Хабаров.

— Это я у тебя завтра спрошу. Хорошо баян переставили? — спросил Болдин и показал на левый пульт.

— Хорошо, — сказал Хабаров. — Ты график изменения центровки смотрел?

— Смотрел.

— И как?

— Как будто нормально.

Конечно, они тревожились. Человек не компьютер. Сколько успокаивающей, превосходнейшей, обнадеживающей информации ни оседало бы у него в голове, нужно ощущение, нужен еще ровный гул работающего двигателя, и мягкое раскачивание послушно рулящей машины, и чистая реакция летящего самолета на отклонения послушных рулей — вот тогда, и только тогда, человек может поверить до конца: все в порядке.

Накануне первого полета Виктор Михайлович снова позвонил Марине.

— Что ж вы меня обманули, я ждала, а вы не позвонили больше? — сказала девушка.

— Обстоятельства, — сказал Хабаров. — Сегодня я вам тоже не смогу назначить свидания. Завтра могу. Как, Мариночка?

— Завтра я занимаюсь до половины одиннадцатого.

— А после?

— А после мой растущий организм должен отдыхать и не волновать родителей.

— Ясно. А что вы мне скажете сегодня?

— Обязательно — сегодня?

— Желательно.

— Вы хороший, Виктор Михайлович, вы… — И она, видимо, взяла трубку другого аппарата. — Да, слушаю, Павел Семенович вышел… Минут через пять…

— Что через пять минут? — спросил Хабаров.

— Это не вам.

— А мне?

— Ох, позвоните мне лучше домой, завтра вечером. Запишите телефон…

— Говорите, я запомню.

— Вы все телефоны запоминаете?

— Нет. Но ваш запомню…

Наконец Хабаров разогнал сороковку по стартовой полосе, мягко оторвал ее от земли и, осторожно маневрируя, замкнул сначала один круг над аэродромом, за ним — другой. Убрал шасси и сразу почувствовал — машина сделалась послушнее, мягче, податливей. Виктор Михайлович прошел по третьему кругу и неслышно приземлился.

Хабаров выключил двигатели и, прикрыв глаза, слушал тишину.

— Ну что, командир? — спросил инженер.

— Что-то слишком хорошо. Даже подозрительно.

— Подлизывается для начала.

Подъехал Севе. Они вывалились всем экипажем на снег и окружили Генерального. И, прежде чем Вадим Сергеевич успел что-нибудь спросить, Хабаров сказал:

— Летает, Вадим Сергеевич, очень прилично летает.

— А вы говорили…

— Что я говорил?

— Надо то, надо это.

— Не беспокойтесь, я вам еще наговорю. А летает корабль вполне.

Хабаров сразу же засел писать отчет о полете. Он всегда старался составлять отчеты, заполнять всякого рода бланки — словом, вести летную документацию сразу же после выполнения задания. Пока не изгладилась острота ощущения, пока в памяти отчетливо жили все звуки, шорохи и вибрации, возникавшие в воздухе, писать было легко.