Он лежал совершенно неподвижно, скованный страхом, стараясь не дышать, из опасения, что дыхание отнимет у сердца остатки способности биться.

Вдруг он отчетливо увидел смерть матери. Будто ее последние минуты разыгрывались сейчас и здесь. Ей было всего‑навсего пятьдесят. Она никогда не работала, вела домашнее хозяйство, пыталась сохранить брак с норовистым мужем, при всегда ненадежных доходах и двух детях – Курте и Кристине. Жили они тогда в Лимхамне, делили дом с еще одной семьей, которую отец Валландера терпеть не мог. Ее глава, поездной машинист, в жизни мухи не обидел, просто однажды, из чистого дружелюбия, заметил, не стоит ли развлечения ради иногда писать другие сюжеты, а не вечный пейзаж с глухарем. Валландер случайно слышал этот разговор, машинист – его звали Нильс Перссон – привел в пример собственную жизнь. После долгих периодов постоянных рейсов между Мальмё и Альвестой он радовался, когда его вдруг переводили на паровой экспресс, курсировавший до Гётеборга, а то и до Осло. Отец Валландера, понятно, взбеленился и немедля прекратил знакомство. Впоследствии Валландерова мать постаралась уладить конфликт и установить с соседями более‑менее терпимые отношения.

Смерть настигла ее внезапно, однажды вечером ранней осенью 1962 года. Она развешивала в садике белье. Валландер только что пришел из школы, сидел за кухонным столом и ел бутерброды. Глянул в окно, увидел мать с прищепками и наволочками в руках и вернулся к бутербродам. А когда снова обернулся к окну, увидел, что она стоит на коленях, прижав руки к груди. Сперва ему показалось, она что‑то уронила, но в следующую секунду она упала на бок, медленно, словно сопротивлялась до последнего. Он выбежал из дома, позвал ее по имени, но спасти ее было уже невозможно. Патологоанатом, делавший вскрытие, констатировал обширный инфаркт. Даже если бы она в эту минуту лежала в больнице, спасти ей жизнь никак бы не удалось.

И сейчас он видел все это как мерцающие, дерганые кадры, одновременно пытаясь отогнать собственную боль. Не хотел умереть раньше срока, как мать, и менее всего именно сейчас, один на островке среди Балтийского моря.

Безмолвно, горячо молился. Вряд ли какому‑то богу, скорей себе самому, чтобы выстоять, не дать себе уйти в вечное безмолвие. И наконец заметил, что боли не усиливаются, что сердце продолжает биться. Старался заставить себя успокоиться, действовать разумно, не впадать в отчаянную, слепую панику. Осторожно сел, нащупал ладонью телефон, который положил рядом с рюкзаком. Начал было набирать номер Линды, но передумал. Что она может сделать? Если это впрямь сердечный приступ, звонить надо спасателям.

Но что‑то его остановило. Вероятно, ощущение, что боль вроде как отступает? Пощупал запястье – пульс ровный. Осторожно шевельнул левой рукой, нашел положение, в каком боль уменьшалась, и другие, в каких она возрастала. С симптомами острого сердечного инфаркта это не совпадало. Он осторожно сел поудобнее, посчитал пульс. Семьдесят четыре удара в минуту. Нормальный для него пульс – от шестидесяти шести до семидесяти восьми ударов. Все как обычно. Это стресс, подумал он. Мое тело симулирует что‑то, что может случиться, если я не успокоюсь, если по‑прежнему буду воображать себя этаким незаменимым полицейским и не возьму настоящий отпуск.

Он опять лег. Боли еще уменьшились, хотя не исчезли, присутствовали как угроза.

Спустя час он рискнул сделать вывод, что происшедшее не сердечный приступ. Это предупреждающий сигнал. Наверно, следовало бы вернуться домой, позвонить Иттербергу и рассказать о своих соображениях. Но он решил остаться. Раз уж забрался в такую даль, надо выяснить, прав он или нет.