|
Луиза в ту пору работала учительницей. Свободное время она посвящала молодым прыгунам в воду и иной раз ездила в Восточную Европу, прежде всего в Восточную Германию, которая в те годы блистала новыми спортивными талантами. Сейчас нам известно, что достигались эти успехи чудовищными, прямо‑таки рабскими тренировками и широким применением различных допингов. В конце семидесятых меня перевели на штабную работу, в верховное оперативное командование шведских ВМС. Работать пришлось много, в том числе дома. По нескольку раз в неделю я приносил с собой в квартиру секретные документы. У меня был оружейный шкаф, поскольку я любил поохотиться, прежде всего на косуль, а порой участвовал и в ежегодной лосиной охоте. Ружья и боеприпасы я держал под замком и туда же запирал портфель с документами – на ночь или если мы с Луизой уходили в театр либо в гости.
Он замолчал, осторожно вынул из чашки чайный пакетик, положил его на блюдце и продолжил: – Когда замечаешь, что что‑то не так? Едва заметные признаки, что что‑то изменилось или сдвинулось? Думаю, как полицейский вы часто попадаете в ситуации, когда улавливаете такие вот слабые сигналы. Однажды утром, отпирая оружейный шкаф, я заметил: что‑то не так. До сих пор помню тогдашнее ощущение. Я хотел взять свой коричневый портфель и вдруг замер. Я действительно положил его именно так, как он лежит сейчас? Что‑то с замком и направлением ручки. Сомнения длились секунд пять, не больше. Потом я их отмел. Я всегда проверял, лежат ли все бумаги в надлежащем порядке. Тем утром тоже проверил. Все было нормально. И больше я об этом не думал. Я считаю себя наблюдательным, и память у меня хорошая. По крайней мере, раньше было так. Хотя с годами способности мало‑помалу слабеют. Можно только беспомощно наблюдать за упадком. Вы куда моложе меня. Но, возможно, вы и сами такое замечали? – Зрение, – сказал Валландер. – Каждый год я вынужден покупать новые очки для чтения. Пожалуй, и слух не так хорош, как прежде. – Обоняние противится возрасту дольше всего. Это единственное из моих чувств, которое пока как будто вполне безупречно. Ароматы цветов все еще отчетливы и ясны. Оба помолчали. Валландер услыхал какое‑то шуршание в стене за спиной. – Мыши, – объяснил Хокан фон Энке. – Я приехал сюда еще в холода. Порой шорохи были просто адские, там что‑то грызли. Но настанет день, когда я не услышу мышиной возни за стеной. – Не хочу прерывать ваш рассказ, – вставил Валландер. – Но, когда вы в то утро исчезли, вы сразу отправились сюда? – За мной приехали. – Кто? Фон Энке качнул головой, не желая отвечать. Валландер настаивать не стал. – Вернемся к оружейному шкафу, – продолжил фон Энке. – Прошло несколько месяцев, и мне опять показалось, что портфель сдвинули. И я конечно же опять решил, что у меня разыгралось воображение. Бумаги в портфеле были на своих местах, никоим образом не перепутанные, и вообще… Но на сей раз я встревожился. Ключи от оружейного шкафа лежали на моем письменном столе, под весами для писем. И знала об их местонахождении одна только Луиза. И я сделал то, что следует сделать, если что‑то тебя тревожит. – Что же именно? – Задал прямой вопрос. Она как раз завтракала на кухне. – И что она ответила? – Ответила «нет». И в свою очередь резонно спросила, с какой стати ей интересоваться моим оружейным шкафом. Вообще‑то, хоть она и не говорила, ей всегда было не по душе, что я держу дома оружие. Помню, я сгорал со стыда, когда спускался вниз к машине, которая возила меня на работу в штаб. В ту пору я по должности имел право на служебный автомобиль с матросом‑водителем. – Что произошло дальше? Валландер заметил, что его вопросы мешают фон Энке. |
