Из кабинета Валландер позвонил Иттербергу, но тот куда‑то отлучился и не оставил сообщения, когда будет. По мобильнику он тоже не отвечал. Валландер решил сходить за кофе и в коридоре столкнулся с Мартинссоном, который собрался на воздух, подышать. Они вместе вышли во двор, сели на лавочку. Мартинссон рассказал про убийцу‑поджигателя, которого еще не поймали.

– На этот‑то раз мы его возьмем? – спросил Валландер.

– Мы всегда его берем, – отозвался Мартинссон. – Вопрос в том, сумеем ли мы его засадить. Но сейчас у меня есть надежный свидетель. Так что вполне возможно, удастся упрятать его за решетку.

Они вернулись, разошлись по кабинетам. Валландер еще несколько часов занимался текущими делами. Потом поехал домой, так и не добравшись до Иттерберга. Но записал самые важные пункты на листке и намеревался вечером его разыскать. Дело об исчезновении ведет Иттерберг. И Валландер обязан предоставить ему материалы, которыми располагает, – черный скоросшиватель и стальной цилиндр. Пусть он и делает надлежащие и возможные выводы. Сам Валландер к расследованию касательства не имеет, он не дознаватель, он просто отец своей дочери и ввязался во все это лишь оттого, что ему не по душе бесследное исчезновение ее будущего свекра и свекрови. Теперь пора подумать о летнем празднике, а там и об отпуске.

Но получилось иначе. Когда он подъехал к дому, во дворе стояла чужая машина, нещадно заезженный «форд» с проржавевшими дверцами. Валландер машину не узнал. Минуту‑другую постоял, прикидывая, чья бы это могла быть, потом вошел во двор. В одном из белых деревянных кресел, как раз в том, где он уснул накануне вечером, сидела женщина.

На столе перед нею стояла откупоренная бутылка вина. Бокала Валландер не обнаружил.

Раздосадованный, он подошел к ней и поздоровался.

17

Это была Мона, его бывшая жена. Последний раз они мельком виделись много лет назад, когда Линда закончила Полицейскую академию. Потом лишь изредка коротко говорили по телефону, и всё.

Поздно вечером, когда Мона уснула в спальне, а он – как первый гость – постелил себе в комнате для гостей, на душе у него было прескверно. Настроение у Моны все время менялось, случилось даже несколько сентиментальных и злых вспышек, которые он с трудом утихомирил. Еще до его возвращения домой Мона успела крепко выпить. Когда встала, чтобы обнять его, она пошатнулась и чуть не упала, но в последнюю секунду он ее подхватил. Валландер заметил, что она напряжена и нервничает и что макияж у нее слишком броский. Девушка, с которой он сорок лет назад познакомился и в которую влюбился, хотя бы не красилась, в этом ей не было нужды.

Нынче вечером Мона приехала оттого, что ее оскорбили, нанесли ей такую обиду, что утешение она могла найти только у него. Валландер сел рядом с ней в садовое кресло, над головой летали ласточки, и его охватило странное ощущение, будто вернулось давно ушедшее время. Вот сейчас откуда‑нибудь вприпрыжку прибежит пятилетняя Линда, потребует внимания. Но едва он успел неловко поздороваться, как Мона судорожно разрыдалась. Он смутился. Так было в последний напряженный период их совместной жизни. В ту пору он долго принимал ее эмоциональные вспышки за чистую монету. А она все больше превращалась в этакую лицедейку на подмостках их брака. И отвела себе роль, для которой вообще‑то не годилась. Способности ее лежали не в плане трагического и, пожалуй, не в плане комического, скорее уж в плане совершенно нормального, где резкие перепады чувств неуместны. Теперь же она опять сидела здесь и рыдала, а Валландер сообразил только принести ей рулон туалетной бумаги, чтобы утирать слезы. Немного погодя она перестала рыдать, попросила прощения, однако говорила с трудом, язык заплетался.