Изменить размер шрифта - +

Фигура, слишком высокая, чтобы быть вполне человеческой, с очертаниями, слишком неправильными, чтобы быть целиком человеческими, двигалась между замком и лабиринтом так, как никакой человек двигаться не способен. Джулия безмолвно отшатнулась и прижалась к Фарреллу, и Фаррелл проникся к ней благодарностью.

Сначала до них долетал только стук копыт, привольно ступающих по камням замкового двора, потом послышался голос:

– Вожделение собрать себе поболе богатства снедает вас, пока не разверзнется перед вами могила. О да! но при кончине вашей у вас раскроются вежды. О да! и больше скажу, при кончине вашей у вас раскроются вежды на то, сколько были вы неразумны. О да! тогда снизойдет на вас знание истиное. И узрите вы адское пламя, узрите познавшим истину разумом. И тогда станете вы искать, чем вам теперь насладиться, и не найдете.

Этот холодный, пронзительный и монотонный голос мог показаться воем ветра в пустотах оголенного временем черепа, но Фаррелл узнал его, он уже слышал его прежде.

Дужлия тоненько вскрикнула, как вскрикнул, в первый раз укусив себя, сэр Мордред. Черный всадник склонился над стеной лабиринта, пристально вглядываясь в них. Когда он улыбался, на щеках у него появлялись еле заметные параллельные рубчики, похожие на жаберные щели.

– Четыре месяца потребно, чтобы пройти мое царство в длину и четыре, чтобы пройти его в ширину, — сообщил он. — В моей столице, в Тимбукту, называемой также Градом Премудрости, мне служит столько писцов и ученых людей, и воинов и столькими книгами я владею, сколько слитков золота у меня в казне. Трон, восседая на коем, я принимаю гостей, весь из черного дерева, и огромные слоновьи бивни сходятся аркой над моею главой. Три сотни рабов стоят за моим троном. И одесную от меня предстоит великан, держа двуручный меч размером со взрослого мужа, а ошую глашатай с жезлом, указующим чин его, ожидает лишь знака, чтобы явить всем мои ответы и повеления. И до самой дальней дали, какой достигает мой взор, солнце сверкает на копьях и трубах, на доспехах и украшенной каменьями сбруе. А я восседаю в центре центра миров и никто не смеет коснуться меня. Славьте Сосрадательного и Милосердного. Его же никто не смеет коснуться.

Насколько им удалось разглядеть, он был совершенно гол.

– А вот и вторая, — сказал Фаррелл. — Пресвитер Иоанн.

Но Джулия, прошептав другое имя, вырвалась из лабиринта, вынудив Фаррелла вновь затрусить вослед. Огромный конь, испугавшись ее броска, пританцовывая, прянул назад, казалось, что и чернокожий мужчина на его спине затанцевал вместе с ним и легко остановил коня, но так, чтобы Джулия не смогла до него дотянуться. Фаррелл услышал, как она опять позвала его по имени: «Мика», — но откликнулась ей лишь все та же калифорнийская бурунная птица.

– Никто не смеет коснуться меня, — нараспев произнес чернокожий мужчина. Теперь Фаррелл разглядел, что на нем все же имеются мерцающие и переливающиеся в свете луны темные штаны, но более ничего. — Султан Каира назвал меня братом и возжелал обнять, как то принято между мужчинами, но Аллах ему не дозволил. Я не притрагиваюсь ни к слоновой кости, ни к золоту, ни к соли, чтобы не возымели они надо мною власти. Жены же мои приходят ко мне во мраке, дабы не более чем тени их, рождаемые луной, могли осязать мое тело. И никто, кроме Аллаха, не вправе коснуться меня, ибо я — Манса Канкан Муса.

– Это же я, — безнадежно сказала Джулия. — Мика, это я.

Отворилась и захлопнулась башенная дверь, звук прилетел словно издалека, но замковый двор вдруг наполнился смехом людей, покидающих празднество. На миг огромные глаза чернокожего остановились на Фаррелле, бурые, как воды древних рек, загрязненные до самого дна разложившимися тайнами, испещренные тонкими светлыми струями и неторопливыми спинами крокодилов.

Быстрый переход