– но потом Джулия подняла к нему лицо, и он совершенно ясно увидел, какой она станет в старости.

– Малыш, — еле выдавил он и, изнемогая от нежности и страха, начал беспомощно целовать морщины и впадины, и раны, еще не проступившие на этом лице.

– А сейчас, леди и джентльмены, — сказал Фаррелл, — если вы взглянете налево, вы увидите южно-американского гривистого волка.

– Несмотря на его название, — продолжал он, замедляя ход аллигатора, враскачку проезжавшего мимо загона, по которому трусцой сновала на оленьих ногах чета лохматых, похожих окрасом на тосты с корицей существ, — гривистый волк является на самом деле крупной лисицей — своего рода лисой на ходулях, как вы сами можете видеть.

Он несколько раз пытался выбросить из произносимого текста официально утвержденные остроты, но агенты администрации неизменно на него доносили.

– В диком состоянии они питаются грызунами и насекомыми, а здесь мы кормим их цыплятами и бананами. Они готовы съедать по пяти фунтов бананов в день, ибо аппетит у них и вправду волчий.

На эту шуточку кто-то ответил смехом, и Фаррелл возмечтал, как он сейчас остановит поезд и грозно поинтересуется кто это сделал.

День был ветренный и теплый, и дети метались на пути у аллигатора, будто клочья горящей бумаги. Морские львы крупозно кашляли у себя в вольере и звонили в колокольчики, и прикусывали груши велосипедных гудочков. Молодая женщина в рабочей армейской форме и в круглой шляпе с большими полями подняла забредшего на дорогу мальчонку и держала, маша его ладошкой проходящему поезду. Фаррелл помахал в ответ. На сей раз отраженные в зеркальце непроницаемые лица поворотились, прослеживая его жест в надежде, что это вот то самое и есть.

– Справа от нас, — продолжал он, — разумеется, слоны. Вон та парочка старых попрошаек, Уинстон и Дейзи, слоны индийские, хотя родились, если правду сказать, в Шри Ланка, — а того здоровенного малого, в следующем загоне, зовут мистер Нгуги, он из Кении, Восточная Африка.

Уинстон и Дейзи, долгое время проработавшие в цирке, приступили, как по сигналу, к выполнению своих рутинных обязанностей — переплели хоботы и поднялись на задние лапы, с безупречной, комичной точностью движений изображая тоску по миру, населенному исключительно воркующими и швыряющимися разными вкусностями недоумками. Но мистер Нгуги с его излохмаченными ушами и сломанным бивнем — то было совсем иное дело, и Фаррелл шесть раз в день мучительно ежился под прищуром его темной воды бриллиантов, когда проезжал мимо в своем зеленом и светло-синем поезде, повторяя в одних и тех же словах шутку насчет слоновьей памяти. Он повторил ее и теперь, но безотчетный порыв поволок его не к привычному, расчитанному ровно на тридцать три секунды заключительному спичу, произносимому по мере приближения аллигатора к конечной станции, а прямиком к первым строкам любимого им стихотворения Д. Г. Лоренса:

Огромный слон, тяжелый старый зверь, нетороплив в любви.

Он ищет самку, оба ждут, когда в крови, В больших застенчивых сердцах тайком, тайком затеплится приязнь…

Он произнес эти строки достаточно громко для того, чтобы мистер Нгуги его услышал, и даже не заметил ни печального лысого мужчину, который залился краской и принялся, торопливо дергая, затегивать пуговицу на костюмчике дочери, ни старухи, рывком прижавшей к своим ногам двух маленьких внуков, подтащившей их к дверям и практически сбросившей с еще движущегося поезда.