Фаррелл рассказал — как, Бен кивнул.

– Ты уже понял, кто такая Брисеида? — по-видимому, он принял молчание Фаррелла за подтверждение. — Прежде на побегушках у Зии состояли грифоны, а то еще пантеры и фениксы. Не сравнить, конечно, с измученной моральными проблемами собакой-истеричкой, но все же Брисеида справляется дай Бог всякому. Дома она всего-навсего заеденный блохами пуфик, но снаружи — глаза и ноги Зии, и далеко не от случая к случаю. Да, старушка Брисеида. Я принадлежу Зие, как и она, так что ей приходится мне помогать, но, надо сказать, Эгиля она боится до икоты. Что, конечно, не облегчает несчастной старой псине жизнь.

Фаррелл, рука которого наткнулась в кармане на забытый пакетик с каштанами, вытащил его и неуверенно протянул Бену. Тот вырвал пакетик из его рук и проглотил каштаны, мучительно стараясь делать это помедленнее.

– О Господи, — сказал Фаррелл. — Погоди, у меня, по-моему, еще несколько штук завалялось в карманах.

Когда и эти каштаны исчезли, Бен поднял глаза и, увидев выражение, с которым наблюдал за ним Фаррелл, без малого весело улыбнулся.

– Эгиль ничего не ест в нашем мире. Одна из тех мелочей, которые невозможно предугадать.

– Давай я тебя нормальным ленчем накормлю, — сказал Фаррелл. — У нас тут есть кафетерий, который все называют «Кладбищем слонов».

Но Бен покачал головой и сказал:

– Не надо, лучше пройдемся. Давай погуляем немного, ладно?

Фаррелл обнял его рукой за плечи, и на мгновение Бен всем телом припал к нему, отдыхая, заставив Фаррелла вспомнить, как спал на руках у Никласа Боннера Джошуа.

Очень медленно они пошли назад по дорожке, которая, обогнув медвежьи клетки, терялась под слоем конфетных оберток. Бен передвигался как-то бочком, неуверенно, Фарреллу пришлось приноравливаться к нему, и они неторопливо продвигались между детских колясок, пожилых пар, школьников, двумя рядами спешивших вослед учителям, и красочных фигур детей постарше, подрабатывавших в зоопарке — эти то и дело срывались с места и замирали, словно стайки тропических рыб. Дорогой Фаррелл и Бен с запинками беседовали о диссертациях, дотациях, факультетском начальстве и переселении душ. Трое мальчишек, подзуживая друг друга, все дальше и дальше наклонялись над рвом, окружавшим львиный загон, и Фаррелл походя шуганул их.

– Он реален, — сказал, наконец, Бен. — Вот что главное. Реальный человек, живущий прямо сейчас в Норвегии, неподалеку от действительно существующего селения, которое называется Хамар. У него есть жена, Ингеборг, трое детей, младший брат, который живет с ними, пятеро невольников — ну да, рабов — четыре вола, четыре лошади и свора злющих собак…

Фаррелл, решительно игнорируя использование Беном настоящего времени, перебил его:

– О каком, собственно, веке речь? Когда все это было?

– Ну, судя по одежде и разговорам, веке в девятом, — в интонации Бена начала проступать преподавательская размеренность, которую невозможно спутать ни с чем. — Они говорят о Харальде Прекрасноволосом как о несомненном короле, так что битва при Хаврсфьорде, когда бы она ни произошла, уже позади. Исландия заселяется, датчане распространились по всему Средиземноморью. Сейчас многие из соплеменников Эгиля уходят с датчанами, тем более, что Шотландия, Ирландия и Оркнеи уже обобраны дочиста. Год восемьсот восьмидесятый, примерно так.

Они стояли в птичнике, перед вольерами африканского марабу и кондора, потрепанных, но все еще зловеще величавых. Фаррелл забрался сюда намеренно

– его начальник страдал аллергией на птиц и редко подходил к этому зданию. Бен продолжал:

– Он владеет землей — акров сто, может, немного меньше.