– Ты когда-нибудь задумывалась, зачем она сделала это, зачем сочетала тебя с Каннон.

– Я не знаю. Может быть, она надеялась, что я когда-нибудь стану буддийской монахиней.

Зия покачала головой, еще не дослушав ответа Джулии.

– Ну хорошо, — сказала она и одним удивительным движением распрямилась, хлопнула, отгоняя тени, в ладоши, прикрикнула на маски: «А ну-ка угомонитесь!» — те, впрочем, не удостоили ее никакого внимания — и торжественно проделала три полных оборота, будто укладывающаяся спать Брисеида. Фаррелл с Джулией, приоткрыв рты, уставились на нее, а она, увидев их лица, рассмеялась.

– Ни волшебства, ни чуда, — сказала она. — Всего-навсего старуха, пытающаяся как следует уравновесить свою шаткую персону. То, что мы собираемся сейчас проделать, совершенно безумно и безумно опасно, так что я думаю, нам следует покрепче упереться ногами в пол.

Джулия сказала:

– Джо, ты бы лучше ушел. Ты не обязан здесь находиться.

– Катись ты к свиньям, Джевел, — обиженно и сердито ответил он. Его голос заставил маски ненадолго умолкнуть, а Джулия дотронулась до него и сказала:

– Прости.

– не из тщеславия, как я сказала вам прежде. Я делаю это, потому что мне стыдно, потому что я с самого начала знала, что происходит, и не вмешалась, не решилась выйти из дома. Я могла бы призвать его сюда, ко мне, но и тут боялась, что меня уничтожат, если я попытаюсь освободить его и не сумею. И я ничего не сделала за эти два года, пока не настала сегодняшняя ночь.

Фаррелл так и не обрел потом уверенности — действительно ли он предпринял робкую попытку протеста еще до того, как Зия яростно оборвала его:

Джулия спросила:

– Вы думаете, Каннон придет? Что я должна делать? Как мне призвать ее?

– Забудь про Каннон, — ответила Зия. — Призывай свою бабушку.

Зия не шутила насчет равновесия, она велела Джулии и Фарреллу ухватиться друг за дружку в темноте гостиной и держаться покрепче, как если б они ехали в вагоне подземки. Она даже прислонила Мику Виллоуза к стенке камина и проверила, насколько он прочно сидит, прежде чем повернуться к ним и еще раз сказать: «Ну хорошо». Они встали вокруг Мики Виллоуза, рядом с котором сидела, дрожа, Брисеида (рука Зии держала собаку за мех на шее). Мика обнял лапу Брисеиды рукой, снизу вверх оглядел обступивших его людей и сказал:

– Обречены, вашу мать. Пресвитер Иоанн знает.

Долгое время ничего не происходило.

– изверг из себя блевотину.

Охваченный безучастностью, он сознавал, что где-то поблизости Джулия вскрикивает:

– Каннон! Шо-Каннон, дзюитимэн Каннон, сендзю Каннон, бато Каннон, нио-ирин Каннон! О, Каннон, явись, Каннон, умоляю! Шо-Каннон, сендзю Каннон!

Крик повторялся раз за разом, и Фаррелл хотел сказать ей, чтобы она заткнулась, потому что у него разламывается голова, но не успел, ибо Каннон явилась.

Джулия уверяла потом, что богиня просто выступила из дыры в пространстве, пятьюста парами рук стянув за собой бесконечную, бессмысленную ночь и позволив дыре сомкнуться за собой, но не раньше, чем Джулия углядела драконов и синие с зеленью берега небесной страны. Фарреллу же представилось, будто она приблизилась к ним, пройдя дальней дорогой, и вошла туда, где они были, сквозь единственную из Зииных масок, не охваченную пакостной жизнью и мирно висевшую на стене над камином. То была белая, точно гипс, маска театра Кабуки, и пока Фаррелл смотрел на нее, маска начала переливаться в Каннон, расплываясь и растворяясь, чтобы в конце концов перетечь в коричневый круглый лик богини, в соцветия ее рук, в облачные одежды и в долгие янтарные глаза.