Тяжело вздохнув, Малкольм бросил взгляд на кровать. В полумраке смутно белели простыни: Малкольму казалось, что он различает на непорочно-белом белье темное пятно – знак ее любви и верности. Это кровавое пятно навеки запечатлелось в его душе, покрыв ее стыдом и позором. Ему некого винить в своем несчастье, кроме самого себя.

Джейми, исчезнув во тьме, унесла с собой тепло этой ночи. Со стоном Малкольм закрыл лицо руками. Как мог он быть так жесток, так несправедлив к ней! И с каким мужеством и терпением она вынесла его жестокость!

Она никогда не принадлежала другому. Он стал ее первым мужчиной и овладел ею так грубо, так безжалостно. Господи! Подумать только: ведь она говорила, что любит его! Но он, ослепленный злобой и ревностью, не верил. Он смел подозревать ее в измене – он, Малкольм Маклеод, сам женившийся без любви!

Малкольм хотел бы заплакать, но понимал, что эту боль не смыть слезами. Новая ужасная мысль поразила его в самое сердце: он ничем не лучше своего отца. Торквил Маклеод был жестоким и бесчестным развратником, погубившим за свою жизнь немало несчастных, доверившихся ему женщин. И теперь он, Малкольм, пошел по отцовскому пути.

Рыдания сжали ему горло: бросившись к кровати, он в слепой ярости сдернул постель на пол. Она пришла сюда ночью, потому что доверяла ему! Она любила его, она хотела все объяснить… И, конечно, не ожидала от него такой подлости.

Малкольм упал на колени и начал молиться. Но прощение бога мало волновало его: он мечтал только об одном – чтобы его простила Джейми.

Солнце уже взошло над покрытыми туманом полями, когда Малкольм поднялся на ноги. В душе его не оставалось больше сомнений: теперь он твердо знал, чего хочет больше жизни.

Джейми лежала в постели, свернувшись клубочком, прислушиваясь к ровному дыханию спящей кузины.

Ей повезло, что Мэри не проснулась, когда несколько секунд назад Джейми, крадучись, проскользнула в спальню. Нелегко было бы объяснить, почему платье на ней разорвано. Но теперь платье надежно покоилось на самом дне огромного дорожного сундука.

Механически, словно во сне, Джейми вымылась, натянула ночную рубашку и юркнула в постель, благодаря бога, что ей не приходится отвечать на назойливые вопросы Мэри. То, что произошло сегодня, она не хотела бы обсуждать ни с кем.

Неожиданно Джейми обнаружила, что плачет. Неудержимым потоком слезы стекали по щекам, задерживаясь в ложбинке у носа, капали на подушку. Грудь разрывалась от горя; Джейми уткнулась лицом в подушку, заглушая рыдания, чтобы не разбудить Мэри.

Наконец слезы высохли, и к Джейми вернулась способность думать о событиях нынешней ночи. Она всегда считала себя сильной, смелой и независимой, но на самом деле сегодня она в первый раз действовала абсолютно свободно, никого не стыдясь и ничего не опасаясь. Вот только заплатила она за эту свободу слишком дорогой ценой. Не потерей невинности – нет, а утратой Малкольма.

Джейми так и не успела рассказать ему правду. Она все время пыталась начать разговор, но Малкольм был взбешен и ничего не хотел слушать. Джейми решила покорно подчиняться ему – это было совсем не похоже на нее, но она надеялась, что хоть так сумеет успокоить его и усмирить снедающую его боль. Гнев Малкольма не пугал ее: ведь она видела в его глазах желание и до самого последнего мига – до того, как острая боль от его грубого проникновения пронзила ее, – желала его так же сильно.

Но затем все переменилось – и переменилось к худшему. Малкольм застыл словно громом пораженный, на лице его отражалось глубочайшее потрясение. Джейми не шевелилась, ожидая продолжения. Казалось, сам воздух вокруг них застыл, и время остановилось, не зная, что принесет им следующая секунда. Но вот Малкольм одним движением вышел из нее, а затем, осторожно приподнявшись, скатился с нее и лег рядом.

Что было дальше? Доброта, мягкость, может быть, даже нежность.