Нагота этих слов так поразила Гарольда, словно на нем самом не оказалось одежды. Он уткнулся взглядом в колени, и в комнате повисло молчание. Гарольду хотелось как можно дольше удержать невольно пришедший на память образ Куини, но слишком уж усердно и пристально рассматривали его остальные постояльцы, сомневаясь в его, Гарольда, подлинности, и воспоминание тихо ускользнуло от него, совсем как живая Куини много лет назад. На миг он будто вновь увидел пустое место за ее рабочим столом и постоял возле, неизвестно чего ожидая и все еще не веря, что ее здесь нет и больше она не вернется. Голод у него прошел. Гарольд уже хотел выйти и глотнуть свежего воздуха, но в зал вихрем ворвалась официантка с горячим завтраком. Гарольд старательно принялся за него, но почти ничего не съел. Ломтик обжаренной ветчины и колбасу он раскрошил на мелкие кусочки и, выложив аккуратным рядком, спрятал под ножом и вилкой — тоже привычка Дэвида, — а потом удалился к себе.

Вернувшись в номер, Гарольд постарался разгладить на постели простыни и цветастое одеяло так, как это сделала бы Морин. Ему хотелось развеяться. У раковины Гарольд смочил волосы и пригладил их набок, затем указательным пальцем вычистил из зубов остатки пищи. В своем отражении в зеркале он приметил отцовские черты. Они проступали не только в голубизне глаз, но и в форме губ, немного выпяченных, как будто под нижней все время было что-то спрятано, и в ширине лба, когда-то прикрытого челкой. Гарольд всмотрелся пристальнее, изо всех сил надеясь обнаружить в себе и мать, но, кроме роста, она не оставила в нем никаких иных следов.

Гарольд был пожилой человек — вовсе не заправский ходок и уж тем более не паломник. Кого же он пытается одурачить? Всю свою сознательную жизнь он провел в четырех стенах. Его кожа, натянутая на кости и сухожилия, одрябла и напоминала мозаичный узор. Ему представилось множество миль, отделявших его от Куини, и пришло на ум напоминание жены, что он дальше своей машины никуда не ходил. Вспомнил Гарольд и зубоскала-«гавайца», и бизнесмена-скептика. Все они правы. Он ничегошеньки не смыслит ни в физической подготовке, ни в картах местности, ни даже в открытых пространствах. Надо заплатить по счету и сесть на автобус до Кингсбриджа. Он закрыл за собой дверь номера совершенно беззвучно, будто прощаясь с чем-то, едва только брезжившим впереди. Украдкой ступая по ковру, Гарольд так же бесшумно сошел вниз по лестнице.

Пока он убирал бумажник в задний карман, дверь комнаты для завтрака распахнулась, и из нее показалась официантка, а следом — две серые дамы и бизнесмен.

— А мы уже боялись, что вы ушли, — приглаживая рыжие волосы, сказала слегка запыхавшаяся официантка.

— Мы хотели пожелать вам доброго пути! — воскликнула полненькая дама.

— Очень надеюсь, что вы его преодолеете, — добавила ее высокая подруга.

Бизнесмен втиснул в ладонь Гарольда свою визитку:

— Если все же доберетесь до Гексэма, непременно ко мне загляните.

Они поверили в него. Увидели его тапочки для парусного спорта, выслушали его и сердцем и разумом приняли решение пренебречь внешним впечатлением и вообразить нечто большее, несравненно прекраснейшее, нежели всякая очевидность. Гарольду вспомнились недавние сомнения, и ему стало совестно.

— Вы так добры, — кротко вымолвил он.

Он пожал им всем руки и поблагодарил. Официантка приникла щекой к его щеке и чмокнула воздух за его ухом.

Вполне возможно, что бизнесмен вдогонку Гарольду фыркнул или даже состроил рожу.