Девушку тревожила мысль, что в ее одиночестве и отчуждении в период жизни в Грейндже виновна Гертруда. Взяв на попечение цыганского ребенка, она вовсе не желала, чтобы девочку приняли в том маленьком кругу, который возглавляла эта железная леди.

— Так-так! Ты провела в столице несколько недель, притом вращаясь в самых порочных кругах общества, — и уже ставишь себя выше всяких моральных норм! Ты что, забыла о своих обязанностях, манерах и обещаниях? Остается надеяться, дорогая, что твое поведение не отразится хотя бы на моей репутации. Я всегда старалась направить тебя в сторону добродетели и избавить от порочных наклонностей, проявлявшихся из-за твоей неудачной наследственности. Цыгане! Варвары! О чем ты только думала?

Силия окаменела.

— Не понимаю, в чем вы меня обвиняете? В том, что я повидалась со знакомыми моей матери? Но отказать им в этом было бы бестактно — ведь вы сами постоянно напоминали, что во мне течет цыганская кровь.

— Неужели у тебя не осталось ни капли благодарности или хотя бы чувства приличия? А как насчет мистера Уинвуда, этого милого, достойного молодого джентльмена, который печется о твоем наследстве, пока сама ты предаешься развлечениям во время сезона в Лондоне и еще бог знает где! Удивительно, как мисс Лангбурн продолжает водить с тобой знакомство. Если бы не ее настойчивые просьбы, я ни минуты бы не колебалась и, исполнив свой христианский долг, рассказала мистеру Уинвуду и о твоем поведении, и о твоей репутации, которая становится предметом всеобщего осуждения.

У мертвенно побледневшей Силии перехватило дыхание. Она ухватилась за спинку стула.

На время обе женщины замерли. Гертруда вперила взгляд в Силию. Глаза девушки горели огнем. Прежде она не подозревала в племяннице такой силы, и это открытие привело ее в замешательство.

— Не повредило ли тебе солнце, дорогая? Поднимись наверх, ляг в затемненной комнате и положи на голову компресс. А спор мы продолжим позже, когда… ты почувствуешь себя лучше и сможешь прислушаться к голосу разума.

От ее нарочито благожелательного тона Силия взорвалась:

— Вы называете голосом разума те злобные и грязные слова, какими оскорбляете меня с тех пор, как забрали сюда? Злобные и мерзкие. А еще называете себя доброй христианкой! Сомневаюсь, чтобы вы читали Библию, особенно Новый Завет. Кто дал вам право судить других? Где же ваше христианское милосердие? Живи вы в библейские времена, вы бы первой бросили камень, хотя основывались бы только на слухах.

Вы, дорогая тетя, лицемерка, как те фарисеи, о которых говорил Христос. В других видите самое дурное, смакуете его и наслаждаетесь этим. Недаром дядя Тео всегда запирается от вас.

Леди Гертруда дышала с трудом и едва сдерживалась.

— А ты, я вижу, научилась дерзить! Очевидно, твоя новая опекунша поощряет не только другие прискорбные привычки, но и эту. Мне искренне жаль твоего жениха, полагающего, что ты все та же невинная девушка, которую он выбрал себе в невесты. Ты должна считать себя на вершине счастья, потому что приличный молодой человек, знающий о твоем происхождении, сделал тебе предложение. И не думай, что кто-нибудь из окружения Уилхелмины поступит так же — особенно ее непутевый пасынок. Нет, мое несчастное, заблудшее дитя, такие люди, особенно если всплывет вся правда, способны лишь на непристойные поступки.

Я выполнила свой долг — предупредила тебя. А теперь — вот последнее письмо от мистера Уинвуда, где он умоляет обожаемую невесту написать ему лишь несколько слов. Неплохо бы побыстрее ответить достойному человеку. А я тем временем сочиню несколько сдержанных и честных фраз от себя.

Леди Гертруда извлекла из кармана конверт с необычными штемпелями и ткнула им в Силию.