|
Мамаконас, которые должны были сопровождать Марию-Терезу в волшебные обители Солнца, поместились по обе стороны ее, справа и слева, а десять других жриц образовали две группы, двигавшиеся в торжественном шествии, то встречаясь, то расходясь друг с другом и помахивая своими покрывалами. Дойдя до забальзамированного царя, они опустились на колени, подняли головы и воскликнули: — Вот Уайна Капак, царь царей, сын великого Тупака Инки Юпанки! Он прибыл сюда путями ночи, чтобы взять новую Койю, которую народ инков предлагает его сыну Атагуальпе! Потом они встали и продолжали свое церемониальное шествие, помахивая покрывалами. Это повторилось двенадцать раз. И каждый раз крики становились более громкими, а мелодии, наигрываемые флейтистами, — более резкими. Мария-Тереза, продолжая сжимать в объятиях маленького Кристобаля, спрятавшего головку на ее груди при появлении Уайны Капака, не сводила глаз с мертвеца, а мертвец, казалось, глядел на нее. И у всех возникало впечатление, что ужас, охвативший девушку при виде пришедшего за ней посланца ада инков, загипнотизировал ее и лишил способности двигаться. Царь также был облачен в одежду из кожи летучей мыши, необходимую для свершенного им переходу по «путям ночи», но из-под этого временного наряда виднелись надетые на нем царская мантия и золотые сандалии. Его бесстрастное и строгое лицо было открыто. Оно сохранило прижизненный коричневатый оттенок кожи. На черных, как воронье крыло, волосах не было ничего, кроме ланту, легкой короны, подобной той, которую надели на голову Марии-Терезы; но корона царя была украшена двумя перьями коракенке. Не то стражи Храма Смерти поместили под мертвенные веки царя блестящие стеклянные шарики, не то люди, бальзамировавшие его труп, обладали удивительным секретом сохранения блеска человеческих зрачков, — так или иначе, но Марии-Терезе казалось, что мертвый монарх смотрит на нее до ужаса живым взглядом. Царь сидел в очень естественной позе, положив руки на колени. Молодой девушке казалось даже, что он дышит: до такой степени этот труп был похож на живого человека. Вопль ужаса вырвался у Марии-Терезы, но его услышал лишь маленький Кристобаль — в этот миг мамаконас приблизились к мумии в двенадцатый раз, их пение и аккомпанемент флейтистов зазвучали еще громче, и в Доме Змея ничего нельзя было расслышать, кроме этого варварского, терзающего слух шума. Находившиеся здесь индейцы в свою очередь начали дико вскрикивать и раскачиваться вправо и влево, подражая движениям трех стражей храма. Мария-Тереза продолжала смотреть на мертвеца — не только потому, что не могла отвести от него взгляд, будучи как бы загипнотизирована, но и потому, что не хотела смотреть на жрецов в красных пончо. Она чувствовала, что если ее взгляд оторвется от мертвеца, то неминуемо упадет на друзей и выдаст их. Мария-Тереза уже наполовину ушла в идею смерти; ей казалось, что земля, которая должна задушить ее, уже овладела ее телом, оставив свободной только голову. И Мария-Тереза, погружаясь в беспредельный ужас, все же испытывала особый страх при мысли, что голова ее невольно повернется в сторону тех, кто еще может ее спасти, и укажет на них фанатической толпе. И потому, пред лицом смерти, она старалась поддаться гипнотическим чарам трупа. А индейцы, видя, что чудо свершается, что Мария-Тереза переходит в объятия смерти, усматривали в этом проявление божественной милости. Гуаскар поднял правую руку и сделал какой-то знак двумя пальцами. Воцарилось полное молчание и толпа застыла в совершенной неподвижности. Три уродливых черепа приблизились и указали обреченным на смерть мамаконас на пустовавшее место золотого трона. Мамаконас тотчас воскликнули на языке аймара, обращаясь к Марии-Терезе: — Ну, Койя, пойдем! Будь счастлива и покорна, царь призывает тебя! И, подняв ее, они отвели Марию Терезу на свободное место рядом с покойным царем Уайной Капаком, сыном великого Тупака Инки Юпанки. |
