— Я, например, — встряла Карин Линдблум, — и я, конечно, упала бы в обморок, если бы увидела мужика в одних трусах.

Она сказала это абсолютно серьезно. Юхансон задумался. Шуток он не понимал.

— Совсем стыд потерял, — повторил он и перевел взгляд с Линдблум на Мартинсона.

Тот сложил «Ежедневные новости» веером и начал изящно обмахивать лицо.

Юхансон, казалось, устал, и Стенберг продолжил рассказ:

— Он снова попросил показать удостоверения, — Юхансон прервался. Он немного заикался, когда бывал взволнован. — Тот, кто просит показать удостоверение, скорее всего преступник. У таких людей обычно нечистая совесть.

— Ты на самом деле так думаешь? — сказала Карин Линдблум и недовольно нахмурилась.

Стенберг продолжил:

— Мы попросили разрешения войти.

— Но сначала он изучил наши документы, не фальшивые ли они. Он даже рассмотрел их с обратной стороны, — вмешался Юхансон.

— Затем нас пустили, — продолжил Стенберг.

— Он все время чесал яйца, — сказал Юхансон.

— Хотела бы я на это посмотреть, — вставила Карин Линдблум.

Юхансон замолчал.

— Продолжай, — велел Форс и бросил взгляд на Стенберга в надежде на то, что Юхансон будет молчать. Стенберг откашлялся.

— Мы сказали, что парень подозревается в преступлении, которое повлекло за собой исчезновение человека, и что мы хотим взять его с собой в город на допрос, а кроме того, вынуждены произвести домашний обыск. Его жена просто глазела.

— Она выглядела совершенно опустошенной, вся белая, — пояснил Юхансон.

Стенберг продолжил.

— «Где парень?» — спросили мы.

— Старик просто чесал яйца, — повторил Юхансон.

— Хотела бы я на это посмотреть, — снова встряла Карин Линдблум.

И Стенберг, и Юхансон в недоумении уставились на нее.

— Ты серьезно? — спросил Юхансон.

— Догадайся, — ответила Линдблум.

Мартинсон быстрее замахал газетой. Форс раздраженно повернулся:

— Тебе что, жарко?

— Немного, — пожаловался Мартинсон на своем сконском наречии.

— Ты не мог бы перестать?

Мартинсон вздохнул, принял кислый вид и отложил газету.

— Продолжай, — сказал Форс Стенбергу.

Тот снова откашлялся.

— Мы прошли к парню в комнату. Над кроватью у него висело духовое ружье, а на ночном столике лежал немецкий железный крест и два ножа, один «гитлерюгенд», со свастикой, другой как штык. Около кровати мы нашли зачитанную инструкцию для солдат-пехотинцев. Парень спал, несмотря на то, что мы открывали ящики и складывали его одежду в мешки. Отец попытался разбудить его, но парень не просыпался до тех пор, пока Хокан не щелкнул его по большому пальцу ноги. Тут он подскочил как от укуса.

Юхансон вздохнул и покачал головой. Стенберг продолжил:

— Мы объяснили ситуацию. Он оделся и попросил разрешения позвонить. Мы отказали и повели его в машину. По дороге в город он жаждал общения. Хотел знать, взяли ли мы его товарищей, спрашивал все время, подозревают ли кого-то еще или только его. Но мы не отвечали.

Стенберг замолчал.

— Это все? — поинтересовался Форс.

— Не совсем, — сказал Стенберг. — Мы вышли в сад и сняли с веревки пару брюк. Они были влажные. Я спросил, надевал ли он эти брюки в последнее время, и мать сказала, что он носил их постоянно.