Loading...
Изменить размер шрифта - +
Для больничной палаты она была довольно опрятна. Правда, на туалетном столике, рядом с лаком для ногтей, валялась пара чулок со спущенными петлями, скрученных наподобие клубка змей. Возле столика стоял секретер с поднимающейся крышкой: на нем лежали стопка конвертов, канцелярские принадлежности и мраморная авторучка. Всюду витала золотая пыль. Я старалась примечать все новое. В углу стояло странное металлическое устройство, вроде лампы солнечного света. Вот тогда я и увидела свое отражение в трехстворчатом зеркале туалетного столика.
      Там была не я. Не та я, которая так часто отражалась в моем треснувшем зеркале, внутри другой-комнаты-похожей-на-эту: высокая, короткостриженая, со слишком широкими бедрами (если в джинсах), со слишком маленькой грудью (если в блузке), неправильно сложенная, со множеством изъянов, иногда получше из себя, иногда похуже. Нет, в зеркале, конечно, была я. Но эта женщина отличалась красотой. Высоко зачесанные рыжие волосы ниспадали широкими волнами по обеим сторонам лица: прическа столь тщательно и искусно сделанная, что я не представляла себе, как этого можно добиться. А ниже, подчеркнутое ночной рубашкой, виднелось тело с гладкой атласной кожей кремового цвета, с фигурой как у портновского манекена, несмотря на тяжелую гипсовую повязку. Никогда еще я не выглядела так. Не веря, я потрогала себя здоровой рукой. Я успела побывать другой Гретой, но пока что не воплощалась в другом теле.
      Итак, надо было приспособиться еще и к этому: к странному ощущению, что ты не в своем теле. Поднять руку и обнаружить, что она намного глаже и бледнее той, которую я помнила. Почувствовать, что другая рука сломана. Мое и все же не мое. Коснуться своего лица, ощутить, как пальцы скользят по гладкой персиковой коже, натыкаются на нитку жемчуга, а потом погружаются в океан волос, которые были настолько длинными и пышными разве что в детстве. Резкие черты лица, отражавшиеся в каждом зеркале, слегка затуманились, смягчились, как и все остальное. Вот что может сделать другой с телом, данным тебе при рождении.
      – Грета? – донесся от двери голос Натана, и перед моими глазами возникла новая, невероятная картина. «Конечно. И почему я этого не ожидала?» – подумала я.
      В белом дверном проеме стоял Натан, держа на руках мальчика лет трех-четырех; тот прижимался к Натану, словно детеныш коалы к своей матери. У него были маленькие зеленые глаза и блестящие волнистые каштановые волосы.
      – Феликс, – обратился Натан к ребенку, – тише. Смотри, Фи, вот твоя мама.
      Он поставил мальчика на пол, и мой сын радостно побежал ко мне; с головы его слетела бескозырка.
      
      Я никогда не думала о детях. Нет, не так. Я размышляла о них, как люди размышляют о переезде в другую страну: они понимают, что навсегда изменятся, но этих изменений потом так и не замечают. Мы с Натаном говорили об этом на протяжении всей нашей совместной жизни. В самом начале мы даже проверяли друг друга. «Хочу узнать, – спрашивал он меня после полбутылки вина, – что ты теперь думаешь о детях? Что-нибудь изменилось?» Я с улыбкой глядела ему в лицо – длинное, бородатое, стянутое беспокойством, словно завязками, – и говорила, что вообще не думала о них с тех пор, как он спрашивал в последний раз. «А ты?» – спрашивала я в свой черед, откидываясь на спинку дивана и обнимая подушку, как ребенка: я ожидала, что вопрос окажется утверждением, но он всегда качал головой со словами: «Нет, пока без изменений». Наступала пауза, и мы оба улыбались.
      Поэтому я, конечно, была потрясена, узнав после его ухода к Анне, что они пытаются завести ребенка.
Быстрый переход