– Мне не дозволено объяснять, – говорит старик.

– Как это понимать? Почему?

– Извините. Это… не разрешается, – говорит он и, заметив сердитый взгляд Моны, добавляет: – Не могу. Есть правила.

– Какого черта, что еще за правила?

Он медленно моргает и выдыхает, словно вдруг ужасно разболелась голова. Мона замечает, что вдоль линии волос у него выступили капельки пота.

– Извините, мисс Брайт. Но мне не разрешено говорить больше, чем я уже сказал. Мне было бы непристойно углубляться в это дело.

Он смотрит на нее с болью, и Мона начинает подозревать, что это обсуждение ему физически вредно, будто каждое произнесенное слово наносит скрытую рану. Даже сказав лишь, что говорить нельзя, он выглядит больным.

– А про фокус с зеркалами вы не могли бы объяснить? – просит она. – Это из-за него у меня такое?

Парсон с явным облегчением меняет тему.

– А… Ну, я в этом сомневаюсь, – говорит он. – Фокус он и есть фокус – трюк, или маленькое, практически незначащее представление.

– Но он во мне что-то изменил.

– Полагаю, он ничего не изменил. Он просто позволил вам заметить то, что уже имело место.

– И что же это?

– Вы провели здесь несколько недель. Достаточно, чтобы заметить, что, по вашим меркам, места эти не нормальны. Но не ощутили ли вы, мисс Брайт, родства с этим городком? Не кажется ли он вам знакомым, словно вы уже хаживали по этим улицам? Или, скорее, не чувствовали ли вы всю жизнь тихой боли, ностальгии по местам, где никогда не бывали? Мне в вас это видится. Я ошибаюсь?

Мона ощущает тепло на ладони и спохватывается, что, дрожа, плеснула на руку кофе. Она отставляет чашку на столик.

– Да.

– Да. Я опасался этого, когда вы только появились. У нас в Винке не бывает новых людей, мисс Брайт. Если только им не положено здесь быть. И меня чрезвычайно тревожит, каким образом вы сюда попали.

– Почему?

Парсон открывает рот для ответа, но тут ветер просто хлещет по мотелю. Ветки дерева, взбесившиеся листья лупят по стенам, окна прогибаются и вибрируют в рамах. Новый взрыв помех из радиоприемника звучит дольше и громче, и, если Моне не мерещится, сквозь белый шум пытается прорваться чей-то голос.

Парсон оглядывается, встает, бормочет:

– Ох ты, боже мой…

– Что такое?

Он выходит за дверь, и едва оказывается на улице, его одежда вздувается воздушным шаром, шквал рвет ее с тела.

– Ох, беда, беда. Как они разволновались.

– Кто? – не понимает Мона. – Что происходит?

Он поднимает глаза, как будто ждет совета от звезд и луны, нагибает голову к плечу, вслушивается.

– Новое убийство.

– Что?

Вскочив, Мона подходит к двери, но Парсон поспешно предупреждает:

– Не выходите, мисс Брайт. Сейчас здесь очень опасно.

– Что за чертовщина? О каком убийстве вы толкуете?

– Убит еще кто-то, – говорит старик и поднимает руку, прося ее помолчать. Он вслушивается. – Это мистер Мэйси.

– Мэйси? Старик из универмага? Вы сказали, он убит?

– Да, – кивает Парсон.

– Откуда вы знаете?

Он оглядывается, как будто вычитывает ответ в дрожи сосен или в шуме ветра.

– Знаю. – Он с огромным огорчением вздыхает. – Я ухожу в дом.

Мона сторонится, пропуская его на место за столиком. Старик совершенно не в себе.