– Ничего хорошего не будет, – бормочет он. – Ничего. Еще одна смерть…

– Кто был первым? – спрашивает Мона, но ответ ей уже известен. – Мистер Веринджер? Он, да? Тот, чьи похороны я прервала?

Парсон кивает.

– Но мне говорили, там все чисто.

– Вы уже должны были понять, что в Винке люди не всегда говорят правду, – замечает Парсон.

Мона горько усмехается.

– Без дураков. Так что же теперь будет?

Парсон рассматривает фигурки на доске, переводит взгляд с фишки на фишку. Наконец поднимает голову, изучает Мону, и той совершенно не нравится его взгляд.

– Вы как будто привычны к смертям. Я не ошибаюсь?

– Что за хрень вы несете?

Парсон поднимает одну фишку, вертит ее в ладони.

– Я имею в виду, что вам уже приходилось видеть насильственную смерть и разбираться с ней.

– Я одно время работала копом, если вы об этом.

– Вероятно, об этом. – Он улыбается. Зрелище не из приятных, потому что его лицо непривычно к улыбкам. – Мисс Брайт, я вам помогу. Вам нужны ответы, и я, кажется, знаю, как их вам обеспечить. Но и вы в свою очередь должны мне помочь.

– Что мне делать?

– Ничего особенного, – говорит Парсон. – Вам только нужно раскрыть убийство.

Парсон на эту ночь оставляет ее спать на кушетке в конторе, потому что возвращаться домой слишком опасно. В чем опасность, он ей не говорит – нельзя.

Пока Мона спит, он сидит за письменным столом и слушает радио. Он любит радио. Он находит весьма успокоительным слышать голоса умершего прошлого как живые. Два момента времени соприкасаются вплотную.

Он смотрит на спящую у него на кушетке женщину, завернувшуюся в старое белое одеяло и спрятавшую лицо в подушку, и гадает, что же она такое на самом деле. Потому что он знает: она не просто довольно милая женщина с грустным прошлым, как показалось сперва; он начинает подозревать, что перед глазами у него нечто вроде бомбы, которой для взрыва нужна только искра.

Поднявшись, Парсон снова оглядывает доску с ключами на стене. Он долго, долго всматривается, пока не находит нужный ключ, последний в ряду, в самом углу. Этот ключ не похож на другие: он длинный, из темного металла, и на бородке у него толстый, неуклюжий зубец.

Парсон подходит к одной из стенных панелей. Оглядывается на Мону, убеждается, что та спит. Затем он ощупывает стену, щелки и углубления, пока не находит дыру, не заметную беглому взгляду.

В эту дыру он вставляет ключ и поворачивает его. В стене что-то щелкает, и одна панель чуть выдвигается наружу. Подцепив пальцами за край, Парсон оттягивает ее.

Это маленькая узкая дверца, будь он выше ростом, пройти было бы нелегко. За дверцей деревянная лестница, и Парсон разглядывает деревянные ступеньки под собой, ведь по ним давно не хаживали, и он не уверен, целы ли они.

Он спускается по лестнице – темной, неосвещенной. За первым поворотом шарит на стене в поисках выключателя и, нашарив, зажигает свет. Цепочка обрешеченных лампочек, мигнув, уводит его по хлипким ступенькам в подвал мотеля.

Подвал освещен единственной старой галогеновой лампочкой, свисающей с потолка. Не считая лампы, подвал почти пуст, растресканные цементные полы ничем не прикрыты.

И все же здесь не совсем пусто. Посреди подвала, прямо под рабочей лампой, что-то вроде большого, грубо вырубленного куба из темного пятнистого металла. Высотой куб почти в четыре фута, и стороны такие же. Ребра немного выщерблены, и грани поцарапаны, и одного угла недостает, но в остальном он цел и невредим. При всей его простоте невозможно избавиться от чувства, что это не просто металлический куб; может быть, дело в том, как он притягивает взгляд, куда бы вы ни смотрели – попробуйте уставиться на собственные ботинки, и почувствуете, как ваши глаза медленно и неуклонно поднимаются, пока не остановятся на кубе, освещенном рабочей лампой.