– Не думаю, чтобы кто-нибудь или что-нибудь наблюдало за домом, – сказал ей Парсон в мотеле. – Этой смерти несколько недель, и, вероятно, все глаза будут обращены к дому Мэйси, ведь тот скончался совсем недавно. Так что в дом Веринджера можно будет войти и выйти без помех.

– По тому, как вы говорите, помехи будут где-то еще? – заметила Мона.

– Вы правы, – согласился Парсон. – Препятствия могут встретиться вам внутри.

– Разве вы не говорили, что Веринджер был стар и жил один?

Парсон неловко заерзал, и Мона догадалась, что они задели одну из недозволенных для прямого обсуждения тем.

– В Винке очень мало «простого», – ответил он. – Скажем так: то, что вы встретите в доме, пусть даже Веринджер там больше не живет, вряд ли будет похоже на то, что вам случалось видеть раньше.

– Мне совсем не нравится действовать вслепую, – сказала ему Мона. – Если дойдет до того, что мне придется кого-то ранить, я буду зла как черт.

А проняло ее по-настоящему то, что он ответил на эти слова, – думает Мона, съезжая по склону, цепляясь за камни и корни, чтобы не слишком разгоняться. Потому что Парсон только улыбнулся и произнес:

– Если вас это утешит: сомневаюсь, чтобы вы сумели как-то повредить тому, что найдете в этом доме.

Добравшись до подножия обрыва, она приседает на корточки и вслушивается. Рядом никого не слышно и не видно тоже. Прямо перед ней ограда заднего двора Веринджера. Составлена она (конечно же) из идеально белого штакетника, но это в ее пользу, поскольку между планками основательные просветы, в которые Моне виден дом и двор по ту сторону. Дом совершенно темен и тих, на дворе полный беспорядок, зато укрытий хватает.

Тихо вздохнув и мысленно дав себе пинка, Мона подбегает и перескакивает заборчик.

Перевалив через верх и рухнув во двор, Мона чувствует, что нарушила некое серьезное правило. Она оглядывает тихую темную площадку. Двор зарос кустами, нестриженые тополя пьяно клонятся к стене, словно собираясь нашептать неприличный секрет. Мона вспоминает слова Парсона.

«Вам надо искать что-то, чему там не место. Это ключ, но не просто ключ, а большой, промышленного вида, вроде ключа к какому-нибудь редкому и чрезвычайно опасному оборудованию. Собственно, в каком-то смысле так и есть. Он окажется необычно длинным, со сложной-сложной бородкой, а головка будет полосатой, желтой с черным. Если он, как я думаю, еще на месте, Веринджер его очень-очень хорошо спрятал».

– А от чего этот ключ? – спросила Мона.

– От места, – сказал Парсон. – От места, где вы найдете ответы, и я тоже.

«Ответы для него и для меня», – размышляет Мона, подбираясь к задней двери. Встав на колени, она извлекает свои отмычки и, придерживаясь за ручку, изучает замок. Уже выбрав отмычку, которая выглядит подходящей, она нечаянно поворачивает дверную ручку и с удивлением чувствует, что та поддается.

Повернув ручку до конца, Мона легонько толкает дверь. Та открывается.

«Ну что ж, – думает Мона, – так куда проще».

Проскользнув внутрь, она плотно прикрывает за собой дверь. Включает фонарик и видит, что оказалась в кухне, отделанной в тошнотворном стиле французского сельского дома, с неизбежными декоративными петушками и курочками. На стене настоящие ходики «Кошка», хвост вбок, глаза скошены на одну сторону. Мона уже собирается двинуться дальше, когда слышит: где-то в комнате играют песню.