Истинным смыслом ее слов еще недавно не оскорбился бы, даже несколько минут назад. Действительно, он всегда предпочитал не знать, что он — один из многих.

— А почему бы нам вместо этого не пожать друг другу руку в память о прошлом? — с улыбкой предложил он.

— Иди к черту, Хью Драммонд. Немного оздоровительного секса было бы приятнее.

Немного оздоровительного секса с леди, которая спит в его постели там, в Париже, куда приятнее, решил он.

— Прости, Люсинда. Придется тебе оздоровляться с кем-то другим.

Его спокойный отказ привел ее в сильное замешательство, и она вдруг снизошла до откровенности:

— Скажи мне правду, Хью. Что случилось? Не бойся ранить моих чувств. Наверное, их у меня не осталось.

— Если тебе не нравится твой муж, почему бы тебе и с ним не расстаться? — едко спросил Хью.

— Мне нравятся его деньги, золотце. Он очень, очень богат.

— А-а.

— Так что же тебя смутило? — Она с любопытством смотрела на него, требуя объяснений.

— Наверное, принцесса.

— Наверное?

— Не знаю в точности. Я так же не в ладу со своими чувствами, как и ты. Пожалуй, мы оба утратили лирические навыки. — Он взглянул в окно, не уверенный в большинстве своих чувств, кроме одного, — ему нет нужды ехать в Сен-Клу. — Давай-ка повернем экипаж назад.

— Чтобы она не рассердилась?

— Не думаю, что она рассердится. Мне ее не хватает, вот и все.

— А меня тебе когда-нибудь не хватало?

— Конечно, — сказал он; это слабо передавало месяцы непрестанных «сожалений». — Но это по-другому.

«Совсем по-другому», — подумал он, но он не настолько груб и мстителен, чтобы высказать свою мысль вслух.

Приподнявшись, он постучал в потолок кареты, чтобы привлечь внимание возницы, а потом приоткрыл дверцу и, высунувшись немного, крикнул:

— Поезжайте обратно в Париж!

По пути назад он узнал больше о браке Люсинды, чем хотелось бы; ее разговор был исключительно о мелких треволнениях, хлопотах и заботах, сопутствующих супружескому бытию, например, о ее стараниях хорошо держаться на светских приемах, которые она должна посещать с мужем. Кальвин просто не понимает, что банкиры и их жены — самые скучные люди на земле. Потом, ну, проблемы с хозяйством, заниматься которым ей не нравится, а Кальвин настаивает, чтобы она присматривала и возилась по дому, тогда как всем известно, что на Юге женщин не приучают к ведению домашнего хозяйства; ведь для черной работы есть черные слуги.

— Янки действительно гораздо трудолюбивее, — сказала она обиженным голосом. — Работа, работа, работа. Не могу себе представить, как это можно всю жизнь заниматься только тем, что делать деньги.

Хью посчитал себя не вправе указывать ей, что свою жизнь она посвятила лишь тому, чтобы тратить деньги.

— Должно быть, тебе пришлось нелегко, — мягко сказал он.

— Ты понимаешь, почему мне нужны развлечения, хотя и не захотел угодить сегодня, — жеманно пробормотала она.

— Понимаю.

— Нет, не понимаешь! Что вообще мужчина понимает в женщине?! — отмахнулась она от него. — И кстати, ты первый, — добавила она, — если тебе хочется знать… — Он поднял брови. — Который отверг меня.

— Я никому не скажу об этом. Свято сохраню твою тайну. — Он серьезно начал пересматривать события своей жизни, которые раньше считал гибельными: развод, потеря плантации и дома. Быть может, это все лишь прелюдия к его дальнейшей благополучной жизни.