— Смеяться ни к чему. — Она надула губки. — Это семейное имя, оно перешло от какого-то дедушки или прадедушки, который оставил ему приличное состояние, чтобы ты знал.

— Которое ты теперь с превеликим удовольствием проматываешь.

— Любить роскошные вещицы не возбраняется, — беззаботно сказала она, поправляя на руке браслет с бриллиантами. — Насколько я помню, ты тоже не склонен к экономии. Даже когда был молод, покупал мне чудовищно дорогих скаковых лошадей. И не говори, расточительный мот, что этого не было, — добавила она лукаво.

— Я и не утверждаю, что скаредный. Просто подвергаю сомнению практику продажи себя тому, кто больше даст, — тихо сказал он.

— Как ты груб, Драммонд! Надеюсь, ты не собираешься отчитывать меня всю дорогу до Сен-Клу. Ты не представляешь себе, как трудно было обходиться без новых платьев, приятных вечеринок, когда началась война. К тому же все наши рабы разбежались, а мама только плакала и плакала… Это был совершеннейший ужас. Не думай, что я не пыталась приспособиться и устроить… Но это был кошмар, Хью! Ты знаешь, что я не видела Парижа целых четыре года?

В то время как он пытался уцелеть в Северной Атлантике и внести свою долю, чтобы привезти достаточно оружия, чтобы армия конфедератов пополнила запасы и могла успешно сражаться, его жена стенала по поводу отсутствия у нее новых платьев и слуг. Картина проясняется.

— Кальвин, наверное, обещал тебе новые платья.

— Право же, Хью, ты просто невыносим! — сказала она, раздраженно тряхнув локонами. — Нам лучше развернуть экипаж на Париж.

— А я решил, ты уходишь от мужа.

— С удовольствием это сделала бы. Ну же, милый, прошу тебя, молю, разве нельзя поговорить о более приятных вещах или вообще не разговаривать? Ты помнишь, когда мы любили друг друга в нашем экипаже на аллее перед домом моих родителей, а форейтор подбежал, не понимая, почему мы не выходим? — Она подмигнула. — В то время мы долго не рассуждали, не так ли? — Она поерзала на сиденье — нутро у нее ритмично сводила сильная судорога. — Ради Бога, Хью, когда ты займешься делом? Я не желаю больше отвечать на бессмысленные вопросы о чепухе. Хочу почувствовать, как твое мощное копье вонзится…

— В твою горячую щелку?

— Фу! Хью! — воскликнула она с деланным ужасом. — Как ты вульгарен… — Она улыбнулась. — И восхитительно возбуждающ. Такого большого, как у тебя, ни у кого нет, — мурлыкала она. — Хотя, я полагаю, ты это слышишь постоянно. Черт бы меня побрал, я теряю разум и становлюсь мокрой при одном воспоминании о том, как ты втискивался в меня. Мы славно подходим друг другу, да? Пригнаны так плотно, как только возможно, и при этом замечательно подвижны. Ты для меня золотой стандарт любовника, знаешь ли.

Ему неинтересно было слушать про ее любовников, хотя, без сомнения, ее разговоры о плотной пригнанности подействовали на него именно так, как она и рассчитывала.

— А помнишь, когда мы любили друг друга в первый раз у ручья, а наши семьи расположились на пикник за ближайшей излучиной? — продолжала она, облизнув губы кончиком языка.

— Помню. — Его голос снизился на целую октаву.

— Как вспомню, меня кидает в жар, — прошептала она, распахивая накидку, которая соскользнула с ее плеч, и мягкий бархат и шелковистый лисий мех упали на сиденье. Кокетливо обмахиваясь кистью руки, она откинулась назад и улыбнулась ему — искусительница в черных кружевах.

Груди вздымались над вырезом платья огромными холмами, туго зашнурованная талия шириной в кисть руки манила прикоснуться к ней, разгоряченный взгляд предлагал ему все.