Его улыбка была откровенно плотоядной:

— Об этом-то я и подумал.

— А иногда я могла бы надевать эти платья, которые облегают, сжимают и не дают дышать.

— Только если кто-то очень важный пришлет вам приглашение.

Она выжидательно смотрела на него:

— Насколько важный?

Он пожал плечами.

— Вам придется спросить у вашего брата. Важное для вас и для меня — это разные вещи, полагаю.

— Почему?

Потому что получаемые Хью приглашения на обед на самом деле предлагали то, что происходит после обеда.

— Общество бывает таким скучным, что я предпочитаю там не появляться. Разве что гости мне интересны.

— А я должна появляться, даже если гости мне не интересны?

— На дипломатических раутах приходится считаться с условностями. Никто не станет говорить со мной о делах за обедом. Ваш брат, с другой стороны, должен знать людей, которым небезразлично будущее вашей страны. Французы даже более заинтересованы в том, чтобы найти новых покровителей в Японии теперь, когда сёгун свергнут. Кто знает, может статься, вы не только найдете сторонников, но и обнаружите, что вам нравится бывать в обществе.

— Конечно, вы правы. Я не должна руководствоваться эгоистическими интересами. — Она улыбнулась. — И французское шампанское мне нравится.

Он усмехнулся:

— Ну вот видите.

— Выпью немного сейчас, чтобы не чувствовать боли, когда вы зашнуруете меня в это пыточное облачение. А об обществе, Хью-сан, я буду беспокоиться, когда доберемся до Франции, и ни минутой раньше.

— Вполне резонно, — отозвался Хью, вставая с кресла, чтобы откупорить бутылку шампанского, которую поставил охлаждаться для Тама. Потом взял у нее из рук платье и подал ей бокал. — Выпейте вот это, и я застегну вам платье.

Она осушила бокал разом.

— Руки вверх, дорогая, — сказал Хью, поднимая у нее над головой широкую юбку.

— Не испортите мне прическу.

Это прозаическое замечание, небрежный тон, которым оно было произнесено, задел его, и на мгновение он замер, потрясенный. Она говорила как жена; он вел себя как муж. Ощущение это привело его в крайнее замешательство. Но, сказав себе, что она ему не жена, а любовница, что ему уже приходилось помогать надевать платье чуть ли не двадцати любовницам, он надел ей платье через голову.

— Короткие волосы — очень удобно, — пробормотала она, заправляя несколько непослушных прядей за уши, а потом просунула руки в рукава. — Голове не тяжело.

Ему нравилась ее стрижка. Она казалась не похожей на всех остальных женщин, которых он знал, или, может быть, ему нравятся ее волосы вне зависимости от их длины. Ибо, по правде говоря, в ней нет ничего, что ему не нравится. Еще одна тревожная мысль.

— Не хотите ли еще шампанского? — спросил он. — Я выпью немного.

— Почему бы нет? Как-никак спасет меня от неудобств.

Он налил обоим по бокалу, выпил свой до дна — ощущения неудобства принимают разные формы — и налил себе второй, а потом подал бокал Тама.

— Это декольте очень откровенное, — пробормотала она некоторое время спустя, глядя на себя в зеркало-псише — высокое, в подвижной раме, — в то время как Хью принялся застегивать крючки ей на спине. — Вы уверены, что это допустимо?

Он устремил на нее взгляд. И с радостью отвлекся от своих мыслей, потому что тело его мгновенно отреагировало на низкий вырез. И мысли о том, что его посадили на цепь и заковали в кандалы, внезапно были сметены обдавшей его волной вожделения.