Я видел, как Фаррелл перестал махать, подошел к экипажу, сел в него и уехал. Когда он окончательно скрылся из виду, а расстояние до берега стало непреодолимым, я направился к себе в каюту – тесную, но весьма опрятную, – упал на койку и зарыдал во весь голос, сам себя удивив. Последний раз я так плакал в детстве после маминой смерти, еще до того, как нас с Беном сослали в пансион, и с тех пор себе такого не позволял. У стен есть уши, в пансионе все друг за другом следили, и кто-нибудь обязательно разболтал бы, что весельчак Джон Гленгалл плакал в подушку.

В каюте я пролежал полдня, слушая плеск воды за бортом, крики морских птиц да голоса людей за стеной. Выгнать меня оттуда смог только голод. Я съел неплохой обед в кают-компании, несколько прилично одетых ребят пригласили меня сыграть в вист, и я охотно согласился.

Мечты об Ирландии слабели с каждой милей, приближавшей меня к дому. Я проиграл остаток денег, полученных от Фаррелла, потом немного выиграл. На дилижанс Ливерпуль – Лондон этого хватило, а вот на экипаж до дома уже нет, так что пришлось самому волочить саквояжи через весь город. Ключи нашлись там же, где мы с Беном и Молли их спрятали: под большим камнем у дороги.

Дом встретил меня молчанием.

Глава 14

Двое в шляпах

В Лондоне я вернулся к той жизни, о которой мечтал. Радость от этого, признаюсь, оказалась несколько пресной, и все же я многого добился. Затеял в доме ремонт, пошил себе еще костюмов, нанял новых слуг. Оранжерею восстановили, и там теперь, по отцовской традиции, выращивали салат.

Я ездил по гостям и сам устраивал вечера, получал приглашения на чай и игру в карты, приглашал в ответ. О том, что было со мной в те странные два месяца, я никому не сказал и все же стал модным гостем – возможно, потому, что больше не стремился всем понравиться.

Свою удивительную историю я хранил только в своем сердце и на этих страницах, над которыми продолжал работать по утрам в своем кабинете (ранее известном как кабинет моего отца). Вот забавно, в разгар приключений я все отдал бы, чтобы с ними покончить и жить нормальной жизнью, а теперь в мечтах только и делал, что возвращался в Ирландию.

Кстати, особняк виновника моих несчастий и приключений, Гарольда Ньютауна, был выставлен на продажу, но купить его никто не рвался – по Лондону прошел слух, пущенный неизвестно кем (ха-ха), что это место не приносит счастья владельцам. Так дом графа и стоял наглухо запертый, его царственное великолепие поблекло. За лето сад зарос, кусты и плющ льнули к стенам со всех сторон, и я надеялся, что зло, которое так долго наполняло этот дом, постепенно исчезнет без следа.

В июле отгремело празднование моего восемнадцатого дня рождения (рад сообщить, что на него пришло множество новых друзей), я вступил во владение наследством и в тот же день уволил управляющего («прощайте, мистер Смит, честное слово, вы были мне как отец»). Нового я нанимать не стал и погрузился в изучение счетов, налоговых ведомостей и секретов управления имуществом, чтобы лучше справляться со своими графскими обязанностями.

Слуг я нанимал, конечно, из ирландцев – их говор будил в моей душе тепло, которое могло вызвать мало что другое. Я хорошо к ним относился, а они в ответ были добры и старательны, и скоро дом засиял, как новенький, – так замечательно он не выглядел даже при моих родителях. Перемене дивились все, кто годами проезжал мимо нашего заросшего сада (теперь чудесного), так что в высшем свете я прослыл мастером поиска идеальных слуг. Мне чудилось, что репутация эта разом и лестная («Нам бы так!») и снисходительная («Негоже графу самому выбирать слуг, на что тогда управляющий?»).

Однажды на балу хозяин дома спросил меня:

– Как вам удается справляться со слугами? Ведь это истинный бич нашего времени – ленивые, вороватые.