Мерсер ждал у конференц-зала вместе с Бансваром Десаем, одним из двух врачей, которых Спектор позвал вместо Джеммы Доген, когда утром она не появилась в операционной.

Десай был невысок и коренаст, его кожа была темнее, чем у Дюпре, а пакистанский акцент казался странным на фоне лощеной вежливости, приобретенной в английском пансионе. Я пригласила его в зал, шепотом велела Мерсеру позвонить Саре и попросить ее тщательно проверить Дюпре, покопаться в его прошлом, разузнать побольше о южных историях и деталях разбирательства по врачебной ошибке.

Я представилась доктору Десаю и указала ему стул напротив. Чэпмен вернулся в зал до того, как доктор сообщил мне общую информацию о себе.

Десай был одним из новых нейрохирургов, Джемма Доген наняла его всего год назад. Тогда его и приняли стажером в медицинский колледж «Минуита». На мои вопросы он отвечал кратко, а когда дело касалось его отношений с Доген, занимал глухую оборону.

Она была его наставником и спонсором, и мне было абсолютно ясно, что Десай до глубины души потрясен ее смертью.

Майк начал расспрашивать его об операции доктора Спектора, на которую он вызвал Десая и Харпера из толпы наблюдателей, чтобы они заменили Доген.

— Что вы подумали, когда она не пришла? Вы забеспокоились?

— Это, естественно, было очень на нее не похоже, — ответил Десай. — Джемма была профессионалом, мистер Чэпмен. Подумал ли я, что она пропала? Нет, совсем нет. Я подумал, что у нее появилось более важное дело. Или что они со Спектором снова поспорили по какому-либо поводу и...

— А о чем они могли поспорить, доктор Десай?

— Меня не посвящали в эту информацию, детектив. Я знал, что у них есть разногласия по поводу программы в колледже и что на этой почве они поругались, но я еще слишком младший сотрудник, чтобы меня допускали до таких материй.

— Но вы ведь были другом Джеммы, не так ли?

— Да, ее другом, мистер Чэпмен, несомненно. Но не доверенным лицом. Наши отношения касались только больницы и медицинского колледжа. Джемма проводила четкую черту между студентами и своей личной жизнью, и я не знаю ни одного, кто решился бы эту черту пересечь.

— А доктор Спектор? Он доверял вам достаточно, чтобы позвать ассистировать на операции, хотя знал, что вы — протеже доктора Доген? — спросила я.

— Первый интерес Спектора, мисс Купер, — не важно, нравятся вам его манеры или нет, — это благо его пациентов. Я никогда не влезал в больничные дрязги, но ни Спектор, ни Доген не могли упрекнуть меня в том, что я поддерживаю другую сторону. Кроме того, среди зрителей было не так много специалистов такого уровня, чтобы ассистировать на операции, когда выпала возможность. Это было, с позволения сказать, больше почетное присутствие, чем суровая необходимость. Я, конечно, подавал ему инструменты и кивал, соглашаясь с его решениями, но Спектор позвал нас с Харпером, чтобы мы могли вблизи повосхищаться его работой, так мне кажется. Ни я, ни Колман не влияли на операцию.

Что-то старомодное в манерах и речи Бансвара Десая делало общение с ним приятным, и я немного расслабилась. Я выросла в доме, где профессию врача боготворили и почитали. Перед достижениями моего отца преклонялся весь мир. Мы с братьями с детства вращались в тесном мирке выдающихся и заботливых медиков и медсестер, которые посвятили себя лучшим традициям и высокому искусству целительства. Беседы за ужином, к которым с удовольствием присоединялась мать — как медсестра, она обладала достаточными познаниями, чтобы поддержать разговор с врачами, — всегда вращались вокруг интересных медицинских казусов, попадавшихся в практике.