— Как вы думаете, в архиве больницы есть данные того времени? — тихо спросила я.

Харпер взглянул на меня, немного подумал, затем покачал головой.

— Мне кажется, в больнице хранятся данные только за последние семь лет. Однажды я хотел кое-что получить из архива. Несколько рекомендательных писем, накопившихся у меня во время интернатуры и работы в «Метрополитен», — он выдавил смешок. — Когда у вас частная практика, не так-то просто получить профессиональные рекомендации. А что о вас думают пациенты, скорее зависит от того, сколько вы с них дерете и какие типы страховки принимаете, чем от ваших умений. Если они найдут мои старые рекомендации в ближайшем будущем, вы уж будьте добры, сообщите мне. Я должен получить решение комиссии Спектора до пятнадцатого апреля. Некоторые из документов десятилетней давности могли бы мне сейчас пригодиться.

— Например, положительный отзыв Джеммы Доген?

Харпер уже встал и пожимал руку Майку, собираясь уходить.

— Жаль, что я не сохранил копии, я мог бы вам их показать. Но тогда я подумал, что это поможет мне попасть в колледж. Не могу сказать, что Доген встретила меня с распростертыми объятиями, но и палки в колеса не вставляла.

— Не знаете ли вы причину, по которой кто-либо мог желать зла Джемме Доген? Хотеть ее смерти?

Харпер уже взялся за дверную ручку.

— Все это для нас совершеннейшая дикость. Мы здесь спасаем жизни. Я даже представить не могу, почему происходят такие вещи, с которыми вы сталкиваетесь каждый день. Абсолютно не представляю.

Разговор с Колманом Харпером дал нам не больше и не меньше, чем остальные. Было как-то странно — допрашивать уважаемых врачей о кровавом убийстве их коллеги. Но тем не менее их всех надо было проверить, чтобы исключить из числа подозреваемых.

Вернулся Мерсер, и мы втроем продолжили утомительный допрос свидетелей, которые рассказывали нам своих о взаимоотношениях с Джеммой Доген. Мы допросили восьмерых медсестер, трех преподавателей медицинского колледжа, чьи кабинеты были в одном коридоре с офисом убитой, и целый выводок серьезных молодых студентов, которые учились и трудились бок о бок со своей именитой и ныне покойной коллегой.

Все, что мы узнали о Джемме, можно было четко поделить на две группы. Одни восхищались Джеммой, хорошо относились к ней, и она поддерживала с ними более-менее приятельские, хоть и отстраненные рабочие отношения, другие боялись и не доверяли ей из-за ее froideur и из-за той дистанции, которую она всегда соблюдала.

Попытка проследить последние часы ее жизни также оказалась безуспешной. Джемма очень ценила одиночество и общалась с людьми только тогда, когда ей это было нужно. Она бегала в одиночестве, в одиночестве писала статьи, в одиночестве путешествовала и занималась научными исследованиями. Она была счастлива наедине с собой, когда ее не донимали пустой болтовней и интригами люди, в окружении которых она была вынуждена ежедневно находиться.

Поток свидетелей иссяк где-то после шести часов, и секретарша Дитриха пришла напомнить нам, что ей надо запереть конференц-зал после того, как мы закончим. Я ответила, что на сегодня мы закончили. Слова благодарности за предоставленное для работы помещение вызвали у нее вымученную улыбку, и я поняла, что ей безразличны причины, по которым сегодня мы испортили ее боссу настроение. Мы собрали блокноты и записи, вышли из зала и по лабиринту коридоров поплелись к выходу.

— И что теперь? Есть свежие мысли? — поинтересовался Мерсер.

— Слишком много допросов для одного дня, — ответила я. — У меня голова идет кругом. Сейчас поеду домой и постараюсь во всем разобраться, просмотрю записи и соберу чемодан.