А нарыв все прет да прет. Коровы и той не стало. Один нарыв.

«Отче! Никон!» — завопил Алексей Михайлович.

Глядь, Никонова голова — это и есть головка нарыва.

«Да что же вы все стоите, смотрите?!» — Алексей Михайлович треснул правой, треснул левой.

А руки — в пустоту.

И встал перед ним — мужик. Серьезный мужик.

«Чего? — говорит. — Прорвать, и все».

Алексей Михайлович смутился и бочком-бочком — в сторону.

Мужик хмыкнул да и ткнул в нарыв вилами.

И такая тут струя ударила в небо, такая вонючая жижа, что при всем честном народе произошла невероятная порча. Небу порча.

От страха Алексей Михайлович открыл глаза, а на него с испугом Мария Ильинична смотрит.

— Ты чего? — спросил.

— Я ничего. Зубами ты скрипел. Может, глисты?

— Нет, — сказал Алексей Михайлович, отирая холодный пот со лба. — Сон.

— Так если дурной сон, значит, к хорошему.

Он кивнул, но не поверил.

— Вставать не пора?

— Полночь.

Алексей Михайлович лег, вздохнул.

— А я бы его узнал.

— Кого?

— Мужика… Мужик приснился с вилами.

— Горюешь, вот и снится страшное, — сказала царица.

— О чем это я горюю?

— О расстригах. Завтра Логина расстригать будут, потом Аввакума. Разве не жалко?

— Чего жалеть ослушников? Сегодня одного пожалеешь — завтра их будет сто. Ослушник, как дурное семя, родит быстро и помногу.

— Будет тебе! — сказала царица, поворачиваясь на бок.

Царь вздохнул — ему и впрямь было не по себе.

Логина расстригли в обедню. Расстригал сам Никон в присутствии царя. Поутру приходил к Алексею Михайловичу и просил быть на расстрижении, ибо с Логина все и началось.

Одно только присутствие государя было одобрением патриаршего суда над непокорным протопопом Логином и над всеми другими протопопами и попами, усомнившимися в истинности слова и дела Никона.

Государыня царица Мария Ильинична, царицына сестра Анна Ильинична, Анна Михайловна Вельяминова и Федосья Прокопьевна Морозова на той обедне стояли за запоною.

Когда волосы обрезали, терпел Логин, а вот когда Никоновы слуги содрали с него однорядку и кафтан, грубо, с толчками, — взъярился. Отпихнул всех от себя.

— Подите прочь! — И к алтарю.

Через порог Никону, в морду его толстую плюнул.

— До нитки ободрать хочешь? Не успел на патриарший стул сесть, уже хапаешь, что только под руку ни попало! Да будь же ты проклят! Подавись!

Содрал с себя рубаху да и кинул в Никона. Тот шарахнулся в сторону, и упала рубаха Логинова на алтарь, дискос покрыла.

— Господи! Господи! — воскликнула Мария Ильинична.

Логина сбили с ног, поволокли по церкви. С паперти скинув, тут же, при народе, заковали в цепи, погнали в Богоявленский монастырь, охаживая метлами и шлёпами.

Мария Ильинична не достояла обедни, ушла, смятенная.

Логина посадили в яму как был, без рубахи. Последние августовские ночи в Москве холодны…

Как волк, клацал зубами бедный расстрига. И вдруг пали ему на голову шуба и шапка. Подошел среди ночи к стрельцам, караулившим Логинову яму, полковник Лазорев. Каждому дал по ефимку и велел отвернуться.

Шуба явилась с самого Верха — от царицы. Шапку прибавила боярыня Федосья Прокопьевна, но про то и Лазорев не знал, получив шубу, шапку и деньги из рук жены Любаши.