Его что-то теснило, что-то мешало ему, и он, приходя в замешательство, понял, что пора справить малую нужду.

Руки цепями задраны к голове, до штанов не достать… И терпения уже никакого нет. Недоставало еще обгадиться на радость Никониановым кромешникам.

«До утра высохнет все», — успокоил себя, облегчаясь.

И тут пронзило его давно забытым детством. Когда сладкий сон обрывался постыдной явью — мокро в постели.

Вспомнил и совершенно успокоился. Ему не было гадко, а только лишь холодно. С удивительной ясностью он знал, что будет у него впереди. А будет — тоска, и мука, и всяческое безобразное неустройство.

Он вспомнил о звездах, поднял голову и — вздрогнул: невидимые птицы склевали-таки небесные зерна, до единого зернышка склевали.

На лицо из тьмы упала, как щелкнула, тяжелая капля.

— Дождь, — сказал он себе и поглядел в темень души своей, призывая светлого ангела.

18

На рассвете пришли заспанные стрельцы. Как мешок, кинули протопопа в телегу, растянули ему руки, прикрутили веревками к бортам, повезли.

Аввакум мог глядеть только в небо. Гадал про свою новую дорогу по куполам церквей, да сморило. Проснулся, когда приехали. Руки ему развязали, с телеги столкнули, тыркая в спину древками бердышей, погнали через двор.

Протопоп узнал-таки, где он, — Андроников монастырь.

От цепей не избавили. Завели в черный, без окон, каменный сарай, пхнули в яму.

Щекою почувствовал — земля. По запаху понял — сухая земля. И то слава богу!

Намучился за ночь висеть на цепях, а лежать тоже стыдно. Встал на колени, чтоб помолиться Богу, да и призадумался. В какую сторону молиться, где восток? Тьма-тьмущая!

А тут еще в шею впилась блоха. Гремя цепями, хватанул укушенное место — по руке запрыгало. По другой. По ногам.

То ли в яме какой блошивец сидел, то ли сарай был псарней, но стало понятно — житье предстоит веселое.

Перекрестясь, лег на землю и услышал шуршанье.

Тараканы!

Тараканы-то откуда в земле? Встал во весь рост, ощупывая темницу. Над ямой деревянный сруб, в пазах среди сгнившего мха — тараканье прибежище.

Сверчок чвиркнул.

«Эко!» — изумился Аввакум, и тут ему досадно стало — ради блох от молитвы отвратился.

«Ох, человек, человек!» — укорил он себя и, опустившись на колени, бил, считая, поклоны.

Через полторы тысячи прочитал все богородичные молитвы, какие знал, потом еще полторы тысячи поклонов и молитвы во славу Спаса. И уж тогда только позволил себе соснуть.

Проснулся — сверчок поет.

Тараканы шуршат.

Мыши бегают.

Ночь ли, день ли? В животе заурчало, но разве что цепи полизать? И тут о воде вспомнил. Сил нет — захотелось воды. И впрямь цепь лизнул, железо вызвало слюну, во рту и в глотке полегчало.

Анастасию Марковну вспомнил. Оставил-таки одну с детишками. Застонал, но тотчас — сердце на запор, все желания из головы — прочь!

Встал на молитву.

Все молитвы, какие в памяти были, перечел, поклонов отбил тысяч десять. И — никого! Времени уйма прошло. Может, сутки. Никого! Совсем о протопопе забыли.

«Сгноить собираются? — мысль дикой не показалась. — Никон все может».

Вспомнил царя и сам же рукой махнул. Этот у Никона в пристяжных.

От голода крутило кишки.

«Ишь, нежный! — рассердился на себя. — Словно бы и постов никогда не держал!»

Лег, творя в уме молитвы и прося в молитвах, чтоб послал ему Бог избавление от тюрьмы.

Напала сонливость, но сны были короткие, а хотелось всю беду свою переспать.